Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Несмотря, однако, на такой урон, дело защиты укрепления велось с таким рвением, что ни один горец не покушался еще в этот день на штурм и все скопища Шамиля держались на расстоянии ружейного выстрела от укрепления. Но и горцы, в свою очередь, разрушив артиллерийским огнем две самые ближайшие к нам сакли, служившие защитой для нас с подходной к укреплению стороны, открыли тем самым для себя, наконец, подступ для штурма. Засев с ночи под защитой развалин, они с рассветом 5 сентября яростно начали лезть на укрепление, но и тут, под градом ружейных пуль и артиллерийских выстрелов, слабый отряд наш успевал еще долго отражать штурмовые нападения. Помню, как два сильных горца, взобравшись на укрепление, свирепо напали на капитана Дементьева, в котором все мы души не чаяли. В эту страшную для всех минуту я мигом подлетел к командиру и всадил в одного из нападающих штык; другого сразил сам Дементьев, человек богатырского роста и силы. Осмотревшись кругом, капитан приказал мне не отходить более от себя, так как около него никого уже не оставалось из унтер-офицеров — все были перебиты. Часов около одиннадцати дошла наконец очередь и до меня: я поражен был в правую ногу выше колена двумя ружейными выстрелами, из коих одним навылет под берцовой костью, а другим выше берцовой кости. Отправившись с разрешения капитана на перевязку к оставшемуся еще в живых фельдшеру, я встретил здесь тяжелораненого прапорщика Волкова, который на слова фельдшера, что бинтов для перевязки осталось только два — для его благородия, приказал этими бинтами перевязать мои раны. Окончив перевязку, я вернулся на свой пост, поблизости от капитана Дементьева, продолжал отстреливаться и отражать в рукопашном бою постоянно усиливающийся штурм. Часов около четырех дня, когда из всей нашей команды оставалось не более 15 человек собственно в укреплении, да особо в башне человек 10, капитан Дементьев при сильном натиске горцев со всех сторон был схвачен в свалке с двумя горцами. Бросившись к нему на помощь, я получил от него приказание не защищаться и не стрелять больше, а спасаться как кто может. До сих пор не могу вспоминать без слез этого грустного расставания со своим дорогим командиром (Рябов при этом заплакал), строгим служакой, но за всем тем любимым подчиненными за его правдивость, знание своего дела и геройство в боях. Стройный, высокий рост, мужественная осанка, неустрашимый взгляд, твердая и громкая речь невольно внушали к нему уважение каждого. Сам Шамиль, как рассказывал мне после хозяин моего плена, мюрид Али, удивлен был мужеством Дементьева. Когда, по взятии укрепления, взят был и боевой его конь, то, для издевательства ли и поругания или действительно, как говорил Али, из желания сохранить жизнь Дементьеву, несмотря на клятву всех осажденных без остатка, а может быть, под влиянием веры в рок и волю Аллаха, Шамиль предложил Дементьеву проскакать на своем коне сквозь два ряда расставленных на известном расстоянии, по четверо в ряд, стрелков. Но в первом же ряду Дементьев, на скаку, был убит наповал.
«Так верно было угодно Аллаху», — заключил свой рассказ мюрид Али.
Другой, доселе приводящий меня в ужас и содрогание случай был следующий. Для помещения раненых отведен был верхний этаж ближайшей сакли, имевшей пол в уровень с площадкой укрепления; в нижнем этаже ее помещалось сено. В минуту взятия укрепления варвары зажгли сено, отделенное от помещения больных тонким деревянным полом. До сих пор, забывая все страдания ран и плена, я слышу неистовый вопль несчастных страдальцев. Так погибли брошенные на произвол судьбы герои-защитники укрепления Цатаных, смертью мучеников!
Помня данное всеми слово умереть, но не сдаваться, я пробовал после взятия в плен нашего командира примкнуть к защитникам державшейся еще башни, но они заперлись в ней и, решась до последнего лечь костьми, не впустили меня к себе. Очутившись в таком бесцельном и бездеятельном положении, я с рядовым Субботиным решился на последнее средство — бежать из укрепления. Побросав ружья и сумки в кучу, сначала спустились мы через находящуюся при укреплении водяную мельницу в низ ее колес, а затем оттуда решили спрыгнуть в кучу с высоты 5 или 6 саженей. Мне Бог помог уцелеть и спастись, а Субботину суждено было погибнуть. Я упал прямо ногами в щебень, в который ушел почти до колен, и, хотя подошвы сильно ушиблись, но все-таки мог продолжать свое бегство далее; несчастный же Субботин, ударившись при падении поясницей о камень, совершенно разбился и не мог уже встать с места. Выбравшись в овраг, или, по местному выражению, в балку, я продолжал по ней путь, но не прошел и четверти версты, как увидел двух горцев, перебиравшихся поперек балки, и прилег за скалистый уступ. Они удалились — и я продолжал свое бегство по той же балке, но повстречал двух горцев, ведущих одного пленного, оказавшегося, помню, рядовым 3-го линейного батальона, фамилии которого теперь не припомню, но знаю, что он был из поляков, впоследствии, при размене пленных, был возвращен, но потом будто опять бежал к горцам. Само собой разумеется, встретившие меня горцы овладели и мной. Первым делом их было снять с меня сапоги, еще хорошие и крепкие; при этом, конечно, они не могли не заметить, что портянка на одной ноге в крови, и спросили, отчего кровь. Зная, что горцы имеют правило не брать в плен раненых, а как невыгодных и бесполезных для них тотчас же убивать, я с помощью нескольких известных мне татарских слов и знаков сумел объяснить им, что у меня текла из носа кровь и как утереться было нечем, то я, разувши одну ногу, утирал себе нос портянкой, отчего и сама нога в крови. Удовлетворившись этим ответом, горцы повели нас, обоих пленных, далее через горы. Как ни силился я утолить мои раны при ходьбе, но нестерпимая боль выдавала меня, заставляя хромать. Заметив это, они опять ко мне с вопросом: «Отчего хромаешь?»