Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

них навсегда, принять их веру и жениться, обещая любую невесту в ауле, даже с их огромным, по их понятиям, приданым — 50 голов баранов. Стараясь подлаживаться под них, я отвечал, что рад-радехонек, что вырвался из России, где и бьют, и хлеб черный едят, и что назад ни за что уже не вернусь — здесь хорошо жить, свобода, начальства нет, не бьют и белым хлебом кормят, но насчет перемены веры и женитьбы надо пообождать и прежде всего излечиться от ран, а то больному менять веру и жениться неудобно. Ответы мои они находили разумными и оставались довольны. <…> Пользуясь удобными минутами, Абдул делал мне наставления, где и как бежать, показывая путь по направлению гор и расположению звезд на военный наш пост в Гимрах, на реке Сулак. Как ни старался я усыпить внимание своих хозяев, все же не мог добиться полного от них к себе доверия; каждую ночь или сам хозяин, или хозяйка, или мать его, оставляя меня в сакле, ложились спать головой на пороге двери, дабы я не мог выйти из сакли никем не замеченным. Чтобы постепенно подготовить их к продолжительному отсутствию моему из сакли, я не раз выходил ночью наружу и оставался подолгу на открытом воздухе, жалуясь на расстройство желудка и говоря по-ихнему: «Курсак пропал».

Один раз, именно 5 ноября, когда сам хозяин, вернувшись домой из похода с Шамилем, раненный в руку осколком гранаты, не мог выходить из сакли, а жена его занята была приготовлением к ужину хинкала (род галушек из кукурузной, бобовой или пшеничной муки) и ей неудобно было оставлять без надзора кипящий котел, я вышел из сакли, чтобы загнать телка; потом вернулся назад и, известив хозяев, что телок уже дома, в хлеве, остался вне сакли под всегдашним предлогом боли в животе, а затем, с помощью своих костылей — марш-марш, направился в побег. Чтобы налегке и бесшумно бежать, я отправился босиком, с сапогами под мышкой, а чтобы скрыть следы при выпавшем снеге, старался ступать по камням, на которых снег, тая скорее, чем на земле, не держался. Проковылять версты полторы вверх балки, где не было уже возможности утаить следа от лежащего густым слоем снега, я засел в углублении, образованном водомоиной. Едва только я это успел сделать, как слышу, по всему аулу поднялись страшный гам и тревога. Сам мулла, взобравшись на минарет мечети, сзывал аул и отдавал приказания, какой части аула по какой дороге следовать в погоню. Вскоре, при довольно светлой ночи, по оттенку на снегу, вижу, что две партии, по два человека с ружьями на плечах, направляются прямо на меня, одна по одну сторону балки, другая по другую. Когда они подошли ближе и мне показалось, что заметили меня, я уже хотел встать и выйти им навстречу, но какой-то невидимой силой удержался.

В ту минуту, когда они поравнялись со мной, откуда ни возьмись, испуганный заяц шарахнулся прямо через мое убежище. При моем тревожном состоянии он так напугал меня, что я, кажется, вскрикнул, даже довольно громко, и выскочил из своей засады. К счастью моему, ни крика, ни появления моего наружу преследователи мои не заметили.

Я опять спрятался, а они, пройдя с полверсты далее, начали кликать меня: «Василий, Василий, выходи, мы тебя отправим на Шуру». Ладно, думаю, если Бог поможет, я и сам туда доберусь. Затем сделав три выстрела, горцы вернулись назад в аул, той же дорогой, мурлыкая песни. Отдохнув и выждав время, я заметил множество огней в ауле и догадался, что там ищут меня — не спрятал ли меня кто-нибудь из жителей, так как с больной ногой я далеко уйти не мог и едва ли даже решился бы на далекий побег в Россию. Вышедши из своего убежища и обувшись, я направился далее, держась указанного мне татарином Абдулом направления <…>. На рассвете я добрался до унцукульской балки, где и залег под одной выдавшейся скалой. Пролежав целый день и просушив на солнце, которое прямо ударяло в мое убежище, рубашку и шинель, промокшие до нитки, с наступлением ночи я отправился дальше по направлению к известному мне посту Гимры, на реке Сулак. К полуночи недалеко от реки я заблудился в дремучем лесу и решил переночевать в попавшейся мне пещере. Опасаясь попасть в берлогу или логовище какого-нибудь хищного зверя, вой которых раздавался в лесу, я сначала помахал костылем в пещере и, убедившись в безопасности, нащупав даже устланное сено, поместился в ней и провел остаток ночи. Поутру, выйдя из пещеры и увидав, что это неподалеку от поста Гимры, который уже был мне виден, я долго прислушивался — не забьют ли зорю. Не дождавшись ее, я подумал, не снят ли военный пост отсюда, и потому был в крайнем недоумении, на что решиться, так как если бы оказалось, что пост снят, то аул Гимры, через который мне неизбежно идти, выдал бы меня, чтобы не навлечь мщения аула Бетлети. После я узнал от поляка, который вместе со мной был в плену, что погоня за мной не ограничивалась одним тем вечером, а возобновилась с большей настойчивостью и по всем направлениям на другой день, только трудность напасть на мой след, а также предположение, что с больной ногой я не мог уйти далеко, заставляя их делать более тщательные розыски поблизости, спасли меня. Но едва только успел я переправиться через Сулак, как погоня напала наконец на мой след. Отыскав на том берегу Сулака брошенную мной шинель и привезя ее в свой аул Бетлети, горцы вывели пленного поляка и у него на глазах, для острастки, в куски ее изрубили, показывая тем, что так бы они поступили и со мной, если бы меня настигли, да так поступят и с ним, если только он покусится на побег.

Долго ожидая барабана и думая, что военный пост уже снят с этой местности, так как рыскавшие повсюду шайки Шамиля могли заставить стянуть мелкие наблюдательные наши отряды, я несказанно обрадован был звукам рожка горниста, заигравшего сбор на ученье.

Недолго думая, я поспешил к Сулаку. Стремительный поток реки, крутые обрывистые берега долго не давали мне место переправиться, однако и медлить было опасно. Выбрав наконец более других удобное место, я сбросил шинель, привязал вместе с папахой белье и сапоги на голову и, перекрестившись, решился идти в реку. Едва только зашел я по колено в холодную, как лед, воду, как в больной ноге открылась ломота и