Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

стреляющая боль, и чем дальше, тем становилась невыносимее, так что, наконец, стало захватывать у меня дыхание; а делать нечего — надобно было идти все далее и далее и погружаться все глубже и глубже. Силясь перебраться выше лежащего среди русла реки большого камня, с которого вода падала водопадом, я сбит был и переброшен волной через этот камень прямо в водоворот. С большим усилием вынырнув из воды, я чуть не задохнулся под ремнем, которым подвязана была под бороду папаха с сапогами и бельем. Я сделал последнее усилие освободиться от папахи — и окончательно обессилел. Руки от напряжения и холода одеревенели — и я отдался на волю течения без всякой уже надежды спастись. Около версты несли меня волны куда хотели. Наконец, взглянув на небо, вспомнив Бога, вспомнив мать и мысленно прося ее молитв, я почувствовал какое-то осенение и силу: погрузившись на дно при повороте реки, я попал здоровой ногой на камень и так сильно оттолкнулся ей, что выброшен был на берег. Здесь в изнеможении я довольно долго лежал; потом в теле появилась страшная испарина и открылась рвота от безмерно проглоченной воды. После того вдруг охватило меня таким ледяным ветром с гор, что я весь закоченел; однако, собрав последние силы, я побрел к аулу, в расстоянии 1,5–2 верст и, заметив неподалеку сад, огороженный живой изгородью колючки, направился прямо к нему. Здесь я увидел татарина, занятого уборкой кукурузных стеблей. Он страшно перетрусил, думая, что пред ним стоит привидение или сам шайтан, но я сказал ему, кто я и откуда, и попросил поскорее согреть и во что-нибудь одеть меня. Он повел меня в устроенный в саду шалаш, где была жена его, разведен был огонь и готовилась обыкновенная татарская пища — хинкал. Меня одели в черкеску и посадили к огню. Отогревшись, я попросил пить, но татарка, узнав, что я третьи сутки ничего не ел, дала мне съесть две галушки. Истощав до крайности, я едва мог проглотить их, и то с помощью воды. Кое-как придя в себя, я поручил татарину заявить обо мне начальнику поста, чтобы взяли меня, но, подумав, спохватился: татарин мог и не исполнить моего поручения <…>, а потому решил идти сам, с татаркой, сначала в аул, а оттуда к начальнику. Но едва я вышел из ее сакли, одетый уже поверх черкески в тулуп, как посланная за мной команда встретила меня. Солдаты подхватили меня под руки и повлекли к начальнику поста поручику Белизартову, который, выслушав подробности плена и побега и отослав меня в общую сборню, приказал набить на меня колодки. Я объяснил исполнителю этого приказания, что и без колодок едва могу ходить, что меня в команде знают такой-то и такой-то и что я имею Георгиевский крест. Только этим и избег колодок. <…>

Переночевав здесь две ночи и снабдившись сбором — от кого рубашкой, от кого портянками, от кого другим бельем и сапогами, а равно старой солдатской шинелью, я просил коменданта отправить меня под конвоем в место постоянного расположения Апшеронского полка в Темир-Хан-Шуру, отстоявшую верст на сорок. Так как от бессилия, ран, разных царапин и опухолей в ногах я не мог идти пешком, то просил его нанять мне у кого-либо из татар лошадь, а когда он сказал, что на это у него нет денег, ответил: «Да уж деньги я как-нибудь добуду». Придя на сборню, в команду, я обратился ко всем: «Братцы, мне нужно отправляться в свой полк, в Темир-Хан-Шуру; пешком идти, как вы видите сами, где же мне, а нанять лошадь не на что; выручите, пожалуйста!» Тотчас же, у кого что было: у кого гривна, у кого две, у кого целая полтина, у кого несколько копеек — наметали мне без всяких слов и возражений около двух рублей серебром, а один унтер-офицер Петров, служивший прежде со мной вместе в учебной команде, отдал мне последний свой рубль ассигнациями безвозвратно <…>. Наняв верховую лошадь за 1 рубль 50 копеек серебром у одного татарина, радешенького спровадить ее с глаз на время ожидаемой со дня на день шайки Шамиля, которая без всякого разговора могла завладеть ею, на другой день комендант отправил меня под конвоем 12 солдат в Темир-Хан-Шуру. <…> Не доходя ее версты полторы-две, конвой расположился отдыхать. Озябши верхом в одной старой солдатской шинели, а также от нетерпения я выпросился у конвойных ехать вперед. У ворот крепости вижу на часах ходит бывший солдат моего капрайства Голованов. Не желая из любопытства сразу сказываться, кто я — узнает ли он меня в отросшей бороде, с бритой наголо головой, исхудалого, усталого и измученного <…>, - я обратился к нему, часовому: «Служивый, можно тут за столбок привязать лошадь?» — «Я те привяжу вот прикладом-то». — «Ну а к плетню можно?» — «К плетню привяжи, так и быть». Привязав лошадь, я отправился в караульную сборню. На спрос мой, кто дежурный по караулу, выходит коротко знакомый и хорошо знающий меня унтер-офицер Никитин. Не желая и ему сразу открыться, я начал объяснять, что я бежавший из плена оттуда-то, взятый в плен там-то и тогда-то и так далее, по порядку, в общих чертах.

Разговаривая таким образом с ним и с другими любопытствовавшими и коротко знавшими меня солдатами довольно долго, я вдруг спросил: «Григорий Петрович, неужто ты меня до сих пор не узнаешь?»

Тот, слыша знакомый голос, все еще не узнавая, так и обомлел. Наконец, всматриваясь пристальнее мне в лицо, как крикнет: «Анисимович, неужто это ты?!» — «Как видишь!».

Сначала все от изумления разинули рты, потом по очереди бросились целовать и обнимать меня, ну а дальше — я уже и не умею рассказать. Все сбежались смотреть на меня, как на какое-то чудо, каждый бросался в объятия, у всех были слезы на глазах. Помню только как унтер-офицер Никитин, отворив дверь караулки, закричал на часового Голованова: «Как же это ты своего капрального-то хотел, было, прикладом?». Тот, струсив и остолбенев, не понимая в чем дело, отозвался: «Когда, где?» — «А это кто?» — показывая меня из двери. Тот так и остолбенел, опустил ружье: «Вот так-так!» Дежурный унтер-офицер тотчас же распорядился по просьбе моей принести от каптенармуса белье, шинель, сапоги и фуражку, так как всю данную мне в Гимрах одежду нужно было возвратить.

Вслед за тем прибыл в крепость и мой конвой. Старший конвойный тотчас повел меня сдавать коменданту крепости, полковому нашему командиру Майбороде. На вопрос,