Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

кто я и откуда, я отвечал: унтер-офицер вверенного ему полка, взятый в плен там-то и бежавший из плена; на вопрос же, какой роты, я отвечал: «Да, теперь не знаю какой, а был одиннадцатой». — «Да, ведь ваша рота вся погибла в Цатаныхе?» — «Точно так, и на моих глазах; но меня-то пока Бог сберег одного». Заметив, что я переминаюсь с ноги на ногу, он спросил, что со мной, и, узнав, что я ранен, тотчас же схватил стул и подал мне его сам, сказав: «садись». Затем заставил меня рассказать все подробности боя в Цатаныхе, моего плена и побега, с начала и до конца, по порядку. <…>

Не такой прием ожидал меня у генерала Клюгенау. Едва только он выслушал, кто я и откуда, как закричал: «Ты врешь, ты бежал сам к черкесам! Как мог ты остаться живым, когда весь ваш отряд истреблен?!» На это, конечно, я отвечал его превосходительству, что так, верно, угодно Богу, что действительно все погибли, а я остался жив. Выслушивая рассказ, как было дело, и не дождавшись конца штурма, он вдруг спросил: «А жив ли начальник отряда капитан Дементьев?»

Я рассказал, как Дементьев взят был на моих глазах в плен и как, по полученному мной в плену сведению, он убит, но генерал опять закричал на меня: «Врешь, я слышал от вышедшего из плена донского казака, что он жив!»

На это мог только я ответить, что в отряде нашем ни одного казака и не было.

«Хорошо; я узнаю все, и если окажется неправда — велю тебя прогнать сквозь строй. Пошел!»

После стольких мучений горько было выслушать обещание такой награды. Когда генерал обернулся, слезы полились у меня ручьем, и я мог только проговорить про себя: «Боже мой, Боже мой, за что же все это?!.»

Возвратившись со мной опять к полковому командиру, адъютант передал ему подробно сделанный мне генералом допрос, добавив, что Рябов на все отвечал ему молодцом, и как ни старался сбить его генерал, он на все резал ему как по-писаному. Затем полковой командир приказал записать меня в лучшую в полку гренадерскую роту, а когда я ему сказал, что за полученными мной ранами я едва ли могу быть годен к строевой службе, он ответил: «По мне — хоть на боку лежи, да будь в ней; в ней должны быть все лучшие люди».

Но за последовавшей вскоре кончиной моего любимого командира (он застрелился), менее чем через год, я переведен был, за неспособностью, в подвижную инвалидную команду № 97, а откуда через пять почти лет назначен в ставропольскую комиссариатскую комиссию и оттуда уже, со званием старшего вахтера, в 1857 году уволен в бессрочный отпуск.

Странно: хотя я и зачислен комитетом о раненых пенсионером на пособие по 3-му разряду с 24 октября 1877 года, получая каждый месяц общее для отставных нижних чинов пособие 3 рубля, на раны 4 рубля да на орден святого Георгия 90 копеек в год, но не удостоен при отставке установленного за 20-летнюю службу в строю ордена святой Анны 4-й степени, а в указе об отставке не помянуто не только о двухмесячном моем плене, но даже об участии моем в защите укрепления Цатаных; сказано только, что я ранен ружейной пулей в бедро при движении к крепости Темир-Хан-Шура, тогда как подобного столкновения с горцами никогда не было, по крайней мере я не помню. Еще при переводе меня из полка в инвалидную команду я замечал писарю, почему не помянуто в формуляре о моем плене; он на это сказал, что об этом лучше молчать, иначе в беду попадешь: сочтут еще, что ты добровольно передался горцам и потом оттуда опять выбежал. Напуганный суровым приемом и угрозами генерала Клюгенау, я так и не решился поправить мой формуляр. <…>

Кавказский сборник. Тифлис, 1897. Т. 18.

В последнее время заметно возрос интерес к теме пленения горцами российских подданных в XVIII — первой половине XIX века. Краткий обзор и библиографию дал Ю.Ю. Клычников (1). Есть и другие публикации (2). Однако монографически эта проблема не изучалась. Выявленная источниковая база довольно скромна. Обследование архивов, предпринятое А. А. Цыбульниковой в избранном ею аспекте, привело к довольно существенным количественным показателям (3).

Фактически в любом из северокавказских госархивов документы названной тематики можно найти в значительных объемах. Тем не менее полную картину рассматриваемого явления составить затруднительно из-за специфичности материалов, их рассредоточенности.

На практике любое происшествие «внутри» Кавказской линии, сопряженное с нападением, грабежом, угоном скота, ранением, убийством, похищением людей, фиксировалось рапортами и донесениями, назначалось следствие, устанавливавшее все подробности случившегося, определявшее виновных (обычно караульных и командиров воинских частей), но если не удавалось при погоне вернуть имущество и потерпевших, то попавшие «за кордон» становились пленниками. Затем начинались их поиски с участием представителей властей, родственников, осведомителей и посредников, зачастую приводившие к освобождению захваченных.

Однако неясно, насколько стекавшиеся к руководству Кавказской области (губернии) данные обобщались и как хорошо сохранились (до сих пор встречать в архивах такие сводки не доводилось), потому приходится довольствоваться разрозненными фактами.

Более других из досоветских авторов уделивший внимание этой проблеме Ф.А. Щербина (на материалах Черноморского казачьего войска) говорит о путях освобождения из плена. Он отмечает три способа: обмен, выкуп, побег (4). Но был и четвертый: освобождение в ходе военных операций (по терминологии документов, «наказаний», «репрессалий»). По мнению Ф. А. Щербины, наиболее распространенным способом освобождения русских рабов был выкуп, затем обмен и побег.

Те же процессы проходили и на других участках Кавказской линии. Представление о них дают, например, документы, сосредоточенные в одном из дел, хранящихся в фондах ЦГА КБР. Это «журнал» исходящей корреспонденции канцелярии кордонного начальника, располагавшейся в крепости Екатериноградской (5). Здесь в хронологической последовательности вписаны копии документов, отправленных по разным адресам в течение 1822 года. Среди них — ежетретные «ведомости о вывезенных из плена от горских народов», охватывающие полный год, с сентября 1821 года по август 1822 года. Таких ведомостей три: от 8 января (5, т. 1, л. 21 об. — 22), 9 мая (опубликована: (6)), 2 сентября (5, т. 3, л. 34–35). В первую внесено 7 человек, вторую — 31, третью — 12, то есть за год освобождено 50 человек.

По способам освобождения: «вывезены кабардинцами» — 35 человек (в том числе на обмен — 29); «выбежали» — 10; «взяты во время