Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

«А вот скоро мы дадим тебе и сапоги, погоди». Из этого ответа мне показалось, что они хотят меня убить, потому что, кроме моих, где же, думаю, у них могли быть еще сапоги, а моих они не отдают; но, выбравшись на равнину, они действительно вынесли мне из растущих по дороге хлебов разбитые солдатские сапоги, снятые, вероятно, с какого-нибудь убитого, в которые я и обулся. <…> По приходе в аул, называемый Бетлети, саклей в 100, все жители его сбежались смотреть на пленных, изъявляя радость по случаю победы, а потом, налюбовавшись вдоволь, посадили меня на завальню у сакли моего хозяина, мюрида Али, на долю которого по дележу достался. Сам Али ушел в саклю, а оттуда вышел один бежавший русский солдат, из казанских татар, проживающий у них уже более 20 лет. Так как, кроме нас двоих, никого не было, татарин этот прямо заговорил со мной по-русски, стал соболезновать мне и рассказал в подробностях, кто он, откуда и как попал сюда. Оказалось, что, занимаясь лечением, он не последнюю роль играет в ауле.

Выслушав рассказ татарина, русского солдата по имени Абдул, я обратился к нему со слезами: «Будь отец родной, спаси меня — я ранен». — «А-а! — замахав головою и пожав плечами, сказала он. — ну хорошо, смотри же только: что бы с тобой ни стали делать, молчи, терпи, крепись, не кричи; иначе ты погиб». Затем, как он сам мне потом рассказывал, войдя опять в саклю, в которой, кроме его хозяина, никого уже не было, обратился он к нему с такой речью: «Послушай, Али, я тебе делал много одолжений, ни в чем не отказывал, всегда делил с тобой все опасности и труды, хаживал вместе на разбой и воровство и не раз тебя выручал из беды; сделаешь ли ты для меня то, о чем я тебя буду просить?» — «Сделаю все», — отвечал тот. — «Побожись!» Тот поклялся ему Аллахом. «Нет, не верю, обманешь». Тогда Али берет маленький кусочек земли и проглатывает при нем — знак самой сильной клятвы, нарушить которую редкий татарин решится. Убедившись таким образом в исполнении клятвы, Абдул объявил ему саму суть дела, что русский пленник его — раненый. Известие это как громом ударило Али. Он пришел в ярость на Абдулу, отчего тот не сказал ему вперед и вынудил обманом клятву, которой он никогда бы не дал, заскрипел даже зубами, а все же сказал: «Теперь делать нечего, надо русского лечить». Как ни старался уговорить и успокоить его Абдул, говоря, что рана неважная и неопасная, что русский молод и здоров, что за все траты он ему отработает, Али долго кипел яростью, укоряя Абдулу в обмане, но как бы то ни было нарушить клятву не решился. Осмотрев мои раны, Али сейчас же поручил Абдуле разбить свинцовую пулю и сделать из нее иголку, величиной в 3–4 вершка, заставив в то же время варить пластырь из толченого льняного семени и яичного желтка; затем послал одного горца привести барана, который считается там едва ли не дороже человека, а другого — вырезать из хвоста лошади (в ауле их оказалось всего только две) шесть волос и призвать еще четырех силачей.

По изготовлении всего этого, приступили к лечению моих ран: растянули меня на земле, четверо силачей насели мне на голову и на ноги, а сам Али с Абдулом начали производить операцию, которая первоначально заключалась в том, чтобы тупой свинцовой иголкой проткнуть ногу в пораненном месте и продернуть конские волосы. Боже мой, какие мучения я тут вытерпел! <…> Продернув волосы сквозь раны, меня подняли, посадили и заставили захватить руками с обеих сторон отверстия ран, из которых кровь била фонтанами почти на целый аршин. Потом залепили со всех сторон отверстия ран изготовленным пластырем, завернули ногу в сырую, теплую еще баранью овчину и, забинтовав ее натуго, оставили в таком положении на три дня. Нога быстро отекла, как бревно, но спустя сутки отек начал проходить, а к концу третьих суток совсем спал. Разбинтовав ногу, передернув волосяную заволоку и, выпустив накопившийся гной, раны опять залепили тем же пластырем и забинтовали уже тряпкой. Таким способом Абдул продолжал лечение до конца, переменяя перевязку и пластырь поутру каждого дня. Эти частые сношения сблизили меня с Абдулом и послужили даже скреплению между нами дружбы. Он уже давал мне разные наставления, как вести мне себя, разъяснял возможность побега, приказывал мне быть как можно веселее и показывать вид довольства, даже радости, что я попал в плен как бы из неволи. Так и старался я себя держать на виду у всех во все время плена.

<…> Не могу сказать ничего ни о жестокости обращения со мной самого Али и его семейства, ни о скудости содержания; пища была одинаковая для всего семейства и заключалась каждый день в двух вареных лепешках из бобов или кукурузы и пшеницы с чесноком, всего — менее полуфунта. Находясь постоянно впроголодь, я старался пополнять недостаток пищи то сырыми бобами, росшими недалеко от сакли, то кукурузой, с нуждой пережевывая ее. Дотащусь, бывало, в поле до бобов, набью ими карманы панталон и шинели, спрячу в сено и понемногу потаскиваю оттуда и ем. Один только раз и был я накормлен досыта сваренной кукурузой, и это как нельзя более пришлось кстати — в день моего побега из плена; иначе, не запасшись таким подкреплением пищи, я не вынес бы трехдневного голода во время бегства. Когда раны мои начали понемногу заживать, Али стал давать мне работу. <…>

Чтобы усыпить как можно более внимание хозяев, скрыть гнетущую меня тоску и уныние и показать вид довольства и веселости, я, отправляясь на работу, затягивал во всю ивановскую песню — петь я был не последний мастер, состоя полковым песенником.

Ходившие со мной постоянно на работы мать и жена Али, возвратясь домой, каждый раз рассказывали: «У, у, Василий (они обыкновенно каждого русского называют или Иваном, или Василием, а меня почему-то последним именем) — чагры, чагры, чох, чох чагры», то есть «играет песни, много, много играет песни».

Слушая этот рассказ, Али улыбался и говаривал: «Он и рад, что вырвался от русских, где и бьют, и черным хлебом кормят, а у нас хлеб белый». Затем Али, сам мулла и старшины аула, замечая во мне хорошее расположение духа и веселость, не раз предлагали остаться у