Капан - Сероб Хачатрян
В это же время мой трехлетний еще тогда отец невзлюбил Арекназан. Большую часть времени Горгом-папа проводил с Мамукой и Бачукой, катаясь на них и часто падая. Его замечали разговаривающим с мулами, он травился едой, которую насыпали животным, и брал с них пример: пытался испражняться как они, бекать и мекать, а однажды и вовсе получил затрещину от Геворга-хопара за то, что съел собственные экскременты. От превращения в дикаря его не уберегли: с прогулок по полям мой отец возвращался то с огромным ужом, то с маленьким рысенком. Дядя говорит, что уже в трехлетнем возрасте у папы как минимум в трех местах был сломан нос, потому что он взял в привычку ходить, засунув руки впереди за пояс шаровар – он не успевал вытащить их и амортизировать падение. Это было опасно еще и тем, что Горгом-папа рос слабым, но увлекающимся человеком; при виде крови или поцарапавшись, он падал в обморок, и прабабушке приходилось искать его в окрестностях, где он валялся без сознания.
Не приходилось ждать помощи и от вечно флегматичной Назик. Она учила французский, но говорить на нем ей было не с кем. Всегда красивая и ухоженная, Назик не отличалась способностями в ведении хозяйства, но отличалась придирчивостью. Ее первый муж, с лохматыми ушами, не подарив ей ни цветочка, добился ее расположения простым жестом: он скупил в Капане все сорок картин с прыгающими животными, которые та от безделья рисовала в Ленгрупе и дарила гостям. Сначала он показал ей их, будучи уверенным, что она влюбится в ответ, но, когда Назик сказала, что рисовала их лишь для того, чтобы показаться утонченной натурой, и никакой ценности они для нее не представляют, этот машинист затащил ее в поезд Капан – Ереван и всю дорогу топил его этими картинами. Вернувшись из столицы, они объявили Арекназан, что обручились в Ереване. Вскоре у них родился Вруйр, но страсть сошла на нет – муж продолжал водить поезд, а Назик оставалась дома, где предавалась бонвиванским мечтам и расстраивала ими Арекназан. И, только увидев в Илье Айпетиче интересного человека, она вновь расцвела.
А московскому хирургу было не до нее; он, забаррикадировавшись у заднего выхода конюшни, занимался лечением Сати-тати и вскоре понял, что она на самом деле многое помнит. Например, когда он готовился сделать какой-то укол, бабушка подсказывала ему. Когда она ела приготовленную прабабушкой еду, то обязательно отмечала, чего в ней не хватает. Так Илья Айпетич начал воссоздавать разные ситуации, при которых Сати-тати могла раскрыться больше. Инсценировались ситуации с тяжелыми больными, которых играли картежники; с бабушкой Илья Айпетич запирался на кухне, где она исправляла все неправильно приготовленные, на ее взгляд, блюда; еще она ориентировалась, когда ей давали целую груду медикаментов, в которой нужно было найти нужную таблетку. Сама бабушка, окрыленная тем, что идет на поправку, пыталась как можно больше говорить, но оказалось, что память у Сати-тати работает выборочно. Она помнила Пгверч, знала, в какой стороне он находится, но из двадцати лет своей жизни (с момента изгнания семьи из села) забыла только то, что касается родителей и Гарегина-папи, а также то, что ее с ними связывало, – в первую очередь своих детей, а также события типа войн, Сталина и другого, что у нее могло быть связано с жестокостью и насилием. Из-за этого, как считал Илья Айпетич, при обычных рассказах о своей врачебной практике Сати-тати не могла употребить слова типа «боль», «ранение», «удар» – все эти слова ей приходилось объяснять другими, более длинными, из-за чего она и срывалась на «в душé не чаю» и «сыктирь».
Еще она путала свой возраст – тогда бабушке было двадцать восемь лет, но сама она утверждала, что ей всего восемь, сама же себя поправляла и смеялась, как могла такая глупость прийти в голову. Ее память блокировала все, что вызывало негативные эмоции (но без чего, по утверждению московского врача, она не могла быть полноценным человеком). И самым отрицательным и далеким от нее в это время был Гарегин-папи, вынужденный разрываться, потому что в городе его ждали Микаэла, работа и издевательства со стороны Артура. Дед частенько бывал в Тжырани-хуте, но Илья Айпетич просил его не вмешиваться в процесс. Кроме того, Гарегин-папи видел, как Арекназан работает за всех, Геворг-хопарь без него строит дома, Горгом-папа забавляется с мулами, Саркис, Гриша-водитель и муж Назик пьют тутовку и играют в карты, Назик страдает с Вруйром от неустроенности, так что еще больше расстроился и уехал в объятия итальянки – в закрытую квартиру недостроенного дома на Чаренца, 4.
В один из таких вечеров Гриша-водитель, изрядно выпив и воспользовавшись отсутствием московского хирурга рядом, решил, что все эти айпетические мероприятия – полное фуфло, а надо совершить на бабушку психологическую атаку, открыв всю правду. Он похищает Сати-тати и отвозит ее в Пгверч, показывает ей места, где она родилась, после чего они едут на кладбище, где похоронены бабушкины родители. Там Гриша-водитель рассказывает бабушке, что ее родители мертвы, из-за чего у Сати-тати происходит истерика. Она мечется по кладбищу всю ночь, а у Гриши-водителя не получается ее поймать и успокоить. Бабушка рвет на себе одежду, вырывает половину волос на голове и истязает себя. Только ближе к утру до кладбища добираются Гарегин-папи с Ильей Айпетичем.
Бабушку они находят без сознания. Не сдержавшись, Гарегин-папи разносит голову Грише-водителю, толкнув того на какую-то стелу. Кое-как посадив израненную бабушку в один «Виллис», а израненного Гришу-водителя в другой, Гарегин-папи и Илья
Ознакомительная версия. Доступно 20 из 98 стр.