Кавказ. Выпуск XXX. Кавказский этикет - Адам Гутов
А теперь, дорогой читатель, я хочу, чтобы мы с вами на короткое время вообще забыли о теме нашего разговора и представили себе такую картину: мы должны ехать очень медленным поездом из Нальчика до самого Владивостока. Садимся в вагон — и нашим попутчиком оказывается какая-нибудь знаменитость; пусть это будет боевой генерал, летчик-космонавт или популярная кинозвезда. С каким душевным трепетом, с каким громадным почтением мы будем держаться первое время!
Но нам ведь ехать, допустим, целый месяц, и день ото дня мы все более и более привыкаем к тому, что наш попутчик хоть и знаменитость, но такой же обычный человек, как и мы, со своими не только достоинствами, но и маленькими слабостями. Мы свыкаемся с ним и перестаем воспринимать его так, как раньше, издали. Мы также не можем не замечать и некоторых его мелких недостатков. Возможно, он во сне храпит. Или он плохой рассказчик. К тому же, у него есть маленькие, неприятные нам привычки. Короче говоря, к концу нашего путешествия мы смотрим на своего попутчика совсем не с таким восторгом, как в первый день. Возможно такое? Я думаю, да. Более того, у каждого человека, которого мы будем видеть круглые сутки в течение долгого времени, мы не только будем замечать какие-то мелкие недостатки, со временем за ними мы перестанем достойным образом ценить его достоинства!
Так вот, на Кавказе о том, что такое возможно, знали давно. Поэтому ввод невестки, нового человека, в дом был процессом длительным. Даже со своим мужем она виделась не круглосуточно. А старших мужчин в доме — например, свекра, старших братьев мужа, старейшин рода — она в первое время или вовсе не видела, или видела лишь издали, а разговаривать с ними не разговаривала. И свекровь не с первого дня постоянно держала ее возле себя. Чаще всего с ней общались или девушки из этой же семьи, или молодые, как и она, невестки. Таким образом, сохранялась так называемая этикетная дистанция, чтобы и новый человек понемногу адаптировался, и домочадцы привыкли к нему. Ученые называют это обычаем избегания. Но избегали друг друга для того, чтобы ненароком не разрушить те отношения, которые обязательно должны были утвердиться. Иногда это избегание длилось не просто несколько дней или месяцев, а даже несколько лет. Почему это было так важно? Потому, считают наши старики, что покуда этикетная дистанция сохраняется на довольно приличном уровне, стороны знают друг о друге чаще всего только то, что достойно уважения. А когда вся семья — от мала до велика — ежедневно три раза садится за общий стол, самый юный и глазастый может заметить, что у кого-то зубы не в порядке, кто-то сорит хлебными крошками, а кто-то и вовсе проливает суп на стол. Это, конечно, небольшие слабости, но они «приземляют» отношения, делают уважаемого вами человека простым, обыденным.
Кавказцы считали, что так не должно быть. Видеть за старшими и за женщинами обычные маленькие слабости не следовало. Поэтому младшие редко когда могли видеть, как обедает старший, мужчины не должны были видеть, как едят женщины. Если бы не очень далеким от нас предкам — например, прадедам — показали девушку, которая наслаждается жвачкой «стиморол», они бы, наверное, от смущения потупили глаза. Потому что для них женщина была почти неземным существом, а тут — существо, жующее и чавкающее. Она выходила на люди только изящно одетая и во всем опрятная, она не могла ходить как угодно, вразвалку, а должна была шествовать, вызывая восхищение (или уж во всяком случае — одобрение) окружающих. Если бы при большом стечении народа вдруг один из старейшин обратился к ней с каким-либо вопросом, она бы не оробела, но не стала бы с ним в упор разговаривать, а говорила бы так, будто между ними двумя есть какой-то хороший посредник. Между тем она бы могла понять и оценить добрую шутку и ответить на нее достойным образом. Но ни в коем случае она бы не стала при народе не только жевать пищу, а даже пить воду. При крайней необходимости она отвернулась бы от людей и вновь повернулась лицом к людям такая, будто не она минуту назад снизошла до того, чтобы поднести ко рту кусочек хлеба или чашу с водой. Даже в сравнительно недавнем прошлом, в годы моей юности, мне доводилось видеть, как обычная девушка-колхозница поворачивалась спиной к людям, чтобы никто не увидел, как она пьет воду.
О молодой женщине, девушке должны были знать только то, что она замечательно шьет и вышивает, со вкусом одевается, почитает старших, с уважением относится к мужчинам, знает законы гостеприимства, умеет петь песни и даже сама сочиняет, хорошо танцует, не лишена остроумия и прочее, и прочее. Но никто не должен был замечать за ней ни одной мелкой слабости. Конечно же, вы подумаете, что я уж слишком идеализирую все. Но именно к этому стремились, воспитывая девушку. Другое дело, кому насколько это удавалось… Но как бы то ни было, а слава о кавказских девушках доходила и до Персии с Турцией, и до европейских столиц. Значит, на то были основания. Думаю, что красота, которой славились дочери Кавказа, составлялась не из одного природного дара, а была также результатом воспитания. Ведь какой бы правильной фигурой и правильными чертами лица ни одарила природа, этот дар нужно совершенствовать воспитанием красивых движений, правильной осанки, хороших привычек и приятных манер в обхождении с людьми. От кавказской женщины помимо всего остального требовалась еще и практическая мудрость, без которой сохранить все другие достоинства было непросто.
Девушки, которые обладали всеми названными качествами, славились во всей округе, и лучшие наездники края приезжали к ним для того, чтобы хотя бы повидать их, а если счастье не отвернется, то и посвататься к ним. Иногда даже целые истории возникали на основе подобных случаев.
Так, рассказывают, что некая девушка знатного рода по имени Куля была настолько хороша собой, умна, воспитана, а к тому же так великолепно владела искусством шитья, вышивания, плетения и пр. и пр., что лучшие наездники Кабарды приезжали повидать ее и потом о ней рассказать. Была у Кули сестра, Миля, увы, ничем не блиставшая и затмеваемая своей знаменитой сестрицей. И стало Миле досадно, что у всех на устах имя Кули, а о ней никто доброго слова не скажет.
Страшная штука — зависть, поэтому не удержалась Миля. И, чтобы досадить своей сестре, она пустила слух, будто бы при всех