Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Под густой завесой ливня пленницы приближались к Даргы-Ведено; к дождю вскоре прибавились еще и сумерки наступившего вечера, и потому-то пленницы не могли хорошенько различить и понять, что окружало знаменитый аул Шамиля. Они видели только сначала несколько заборов, вероятно, загоны для скота, потом ров, вал и ворота, наподобие тех, какие встречаются на Кавказе в казачьих станицах, и наконец несколько крыш, обличавших местность самого аула.
Не доезжая еще до ворот, пленницы встретили несколько всадников со значками на длинных древках, а впереди них мальчика лет четырнадцати. Это был младший сын Шамиля от первой (уже умершей) жены. Впоследствии пленницы узнали, что его зовут Махмат-Шаби, а теперь не могли не обратить внимания на поразительную красоту мальчика, которую они заметили даже и сквозь дождевую завесу. Затем они беспрепятственно въехали в аул и были привезены к какому-то большому сараю, в котором собрались и все прочие пленные. Отсюда собственно цинондальских пленниц повели к дому Шамиля. Князь Иван Чавчавадзе, идя пешком, вел лошадь княгини Анны Ильиничны; прочие следовали позади. Но когда приблизились к воротам дома, двое чеченцев бросились к княгине Анне Ильиничне: один из них взял под уздцы лошадь княгини, а другой удержал князя Ивана; княгиня взглянула на своего родственника и заметила на лице его неимоверную бледность: он был встревожен за княгиню, которая с этой минуты оставалась одна и беспомощная, посреди чужого и неприязненного мира… Они простились грустными взглядами, и княгиня въехала в ворота первого, или внешнего, двора. Оглянувшись назад, она увидела за собой только одну княжну Баратову с маленькой Тамарой и в эту минуту почувствовала, что и сама она, как князь Иван, готова побледнеть от неописанного душевного волнения… Но возврата уж быть не могло!.. Отворились вторые ворота, и две одинокие пленницы въехали во второй, или внутренний, двор, то есть собственно так называемый сераль Шамиля… Это было вечером в пятницу 30 июля.
Часть вторая
I
Сераль и его обычные обитатели. — Первые дни заключения.
Душевное волнение при вступлении в сераль[73] Шамиля со стороны княгини Чавчавадзе было совершенно естественно; но страх ее за свое одиночество ничем не оправдался, потому что, въехав с княжной Баратовой в первые ворота, наши пленницы встретили во дворе множество народа. Они заметили одного мужчину, высокого роста, в белом ахалуке, стоявшего на балконе. Впоследствии они узнали, что это был сам Шамиль, но в это время и сумерки, и внутреннее смятение не позволили им хорошенько разглядеть всех, кем они были окружены.
Если читатель потрудится взглянуть на план Шамилева сераля, то он увидит на рисунке две стрелки: одну прямую, а другую изогнутую, и заметит, что обе они идут от ворот к одной из комнат большого четырехугольного строения. Стрелки эти указывают направление пути пленниц от ворот к комнате, для них предназначенной. Затем они въехали во внутренний двор, то есть во вторые ворота. Приблизившись к галерее, которая составляет как бы крыльцо перед комнатой, предназначенной для пленниц, и идет вокруг всего сераля, княгиня и княжна были сняты со своих усталых коней несколькими женщинами, которые и ввели их в печальное место предстоявшего им семимесячного заключения. Толпа женщин за ними последовала со двора. Некоторые из них, очевидно, служанки, принялись раздевать и разувать пленниц. В это время приехала во двор и вошла в комнату княгиня Варвара Ильинична. Около нее также весьма услужливо засуетились женщины, между которыми тотчас же обратила на себя внимание княгинь девочка лет тринадцати, белокурая, с выразительным лицом и прищуренными глазами. Это была Написет, дочь Шамиля. Если б княгини прежде видели Шамиля, то ни на минуту не затруднились бы узнать дочь по ее сходству с отцом, и особенно по этим карим, прищуренным глазам, которые составляют отличительную фамильную черту Шамиля и всех детей ero[74]. Через некоторое время вошли в комнату две женщины, одетые в длинные рубашки сверх шальвар: то были жены Шамиля. Одна из них, маленькая, худая, рябая, с закривленным орлиным носом, с карими глазами, с хитрой и недоброй улыбкой на тонких губах, звалась Зайдет и, по-видимому, была не старше двадцати четырех лет. Некрасивая, но чрезвычайно выразительная ее наружность, соединенная с ловкостью и даже грацией во всех движениях, обличала туземное происхождение, и пленницы действительно вскоре узнали, что Зайдет была татарка, дочь Джемаль эд-Дина, воспитателя Шамиля и его наставника, человека с огромным влиянием на народ и на Шамиля и с сильным голосом в народном совете. Другая была та самая моздокская армянка, о которой пленницы еще в дороге слышали так много хорошего. Это была женщина лет за тридцать; высокая, белая, полная, очень свежая, хорошенькая, с выражением довольно простоватым, но добрым и располагающим. Имя ее Шуанет.
С первой минуты пленницы почувствовали к ней некоторое доверие и, вследствие этого, тут же обратились к ней через переводчицу с вопросом: «Привезут ли сюда детей и прочих пленниц?». Шуанет, тоже через переводчицу, отвечала, что привезут всех, но что Шамиль желает, чтобы княгини прежде сами разместились и осмотрелись, а потом уж выбрали из своих, кого пожелают, для помещения вместе с собой.
Вскоре прибыли две кормилицы с двумя грудными мальчиками: Александром и Георгием, а за ними Саломе с Василисой и г-жа Дрансе с Марией.
Все уселись, разумеется, на полу, и тотчас же были окружены множеством любопытных женщин и детей. На всех были толстые синие рубашки, а на женщинах головные покрывала, или, как их называют в Грузии, лечани, но не газовые, как в Грузии, а белые и толстые полотняные.
Между любопытными княгини заметили очень стройную и прекрасно сложенную женщину лет семнадцати или восемнадцати. Она была в пестром ситцевом ахалухе, темной рубашке и красных шальварах; вместо вуали, или лечани, на голове ее был большой черный шелковый платок. Лицо ее отличалось белизной, нос был небольшой, тонкий, немножко вздернутый (retroussé), рот довольно большой, но зубы ослепительно-белые, а губы самого живого розового цвета; из всего этого составлялась весьма привлекательная наружность, которую прекрасные, большие серые глаза озаряли выражением доброты и живой, пылкой