Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
В непродолжительном времени после прогулки поднялась в серале суматоха. Шамиль собирался в поход. Но прежде Шамиля должен был отправиться Кази-Махмат во главе особого отряда. Перед отъездом его сборы и хлопоты всполошили весь дом; но всех более, кажется, хлопотала Аминет: она и день и ночь кроила и шила ахалухи для отъезжающего. Наконец наступил час отъезда. Кази-Махмат из сераля выехал верхом, в белой папахе и под белой буркой, окрашенной шафраном, или другой краской шафранового цвета. Со внешнего двора раздались приветственные выстрелы; затем около молодого предводителя развернулось знамя, и отряд тронулся с пением: «Ля-иллях-иль-Алла!» Все женщины сераля бегали к забору смотреть сквозь щели на эту церемонию.
В тот же день, вечером, княгиня Анна Ильинична вышла посидеть на галерее (прочие не были к тому расположены и остались в комнате) и заметила, что возле дверей комнаты Аминет кто-то сидит на земле. Это была сама Аминет. Княгиня подошла к ней и заметила, что она очень расстроена.
— О чем ты так задумалась? — спросила она грустящую свою приятельницу.
— Жду своего брата. Скучно! У нас все, кажется, есть, а чего-то все недостает. Зайдет обижает… Право, хотелось бы уйти отсюда.
— А что, Кази-Махмат надолго уехал? — спросила опять княгиня, догадываясь о настоящей причине грусти Аминет.
— Шамиль сначала сам хотел ехать, а потом его послал… Всегда так делают, — отвечала Аминет и, нахмурив брови, премило надула свои розовые губы. Потом она переменила разговор, стараясь не говорить о главном предмете своих помышлений[95], но чувство часто ей изменяло, и она возвращалась к прерванному разговору.
— Теперь опять русские стали нападать на нас. Когда и чем все это кончится? Воротятся ли все наши? и т. д.
Княгиня не могла рассеять меланхолического настроения дикарки.
Через два дня прискакал верховой, нарочный от Кази-Махмата, и Шамиль стал сам собираться в поход. Засуетились старшие жены. Зайдет хлопотала с холодной заботливостью; но Шуанет не скрывала, что она в отчаянии.
— Видно, худы наши дела, коли самого Шамиля потребовали, — говорила она пленницам[96].
Наконец Шамиль совсем собрался в путь. Ему подвели к дверям белого коня, покрытого малиновым чапраком. Сам он вышел на галерею в полушубке из черного меха, покрытого коричневым сукном. На ногах его были цветные чевяки и узкие ноговицы, обшитые простой тесьмой. Золота и серебра нигде не было видно на его костюме: будучи врагом всякой роскоши, он не позволяет себе никогда никаких ценных украшений. На голове его была обвитая белой чалмой папаха с плоским красным верхом, над которым возвышалось что-то небольшое, черное, в виде кисточки. Сзади от чалмы спускался на плечо кусок той же белой ткани, из которой была сделана и чалма.
В этом костюме, на прекрасном белом коне Шамиль был очень хорош и даже величествен.
Все его семейство, вся прислуга и дети пленниц провожали его до ворот. Но когда он выехал со двора, ворота затворились, и никто не видел дальнейшего его шествия.
После отъезда Шамиля в жизни пленниц было примечательного только то, что их стали содержать гораздо хуже, чем прежде. Скупая Зайдет по три и по четыре дня не отпускала им ничего свежего, да и то, что присылала, было невыносимо дурно и скудно. К тому же еще наступили холода. Из маленького окна стало холодно и сильно дуть; заложить его чем-нибудь значило бы погрузиться в постоянную темноту; заклеили его бумагой, но все-таки стало темно. Дети постоянно плакали; когда их выводили на снег, то они, не имея обуви и ничего теплого, беспрестанно простужались и болели. Такая жизнь продолжалась недели две. Дрянной камин, когда его топили, распространял слишком сильный жар, которого не могли вытерпеть ни дети, ни взрослые. В довершение всех этих неприятностей простудилась и занемогла княгиня Варвара Ильинична.
Как-то раз в это грустное время Шуанет позвала к себе на чай княгиню Анну Ильиничну. За чаем княгиня спросила, не знает ли Шуанет чего-нибудь о Шамиле? Нет ли известий из отряда?
— Пока еще ничего нет верного. Меня беспокоит этот поход: он слишком продолжителен. Вот уж две недели как они уехали… Шамиль потребовал к себе казначея, и он завтра едет отсюда, — грустно отвечала Шуанет.
Во время этой беседы пришла Зайдет, уселась и вмешалась в разговор. При ней толковали о посторонних и незначительных предметах. Но Зайдет свернула на свое.
— Ну что? Как идет ваше дело? — сказала она (хотя и знала ход дела лучше самих пленниц). — На что вы теперь рассчитываете? Поможет ли вам ваше правительство?
— Выкуп со стороны правительства — дело невозможное. У нас каждый должен сам заботиться о своем семействе. Мы пострадали от собственной беспечности, сами должны и терпеть за нее, — осторожно отвечала княгиня.
— Но Шамиль говорил, что ваш государь должен вознаградить твоего мужа за храбрую защиту Шильды, — возразила Зайдет. (Переводила ее слова Шуанет.)
Княгиня отвечала:
— У нас, у русских, есть пословица: «До Бога высоко, а до царя далеко»; да к тому ж в русской армии много примеров такой храбрости, какую муж мой оказал в Шильдах. У нас замечают только трусов, а храбрых невозможно всех и отличить, потому что все храбры.
Шуанет прервала этот разговор, заметив, что он принимал неприятный для княгини оборот.
— Ну, расскажи про своего мужа, — сказала она, — какого он нрава? Как вы с ним жили?
Княгиня рассказала все, что считала понятным для этих женщин гор; она говорила о своем потерянном счастье, о семейном согласии, и вообще старалась приноровиться к понятиям и требованиям своих слушательниц. О состоянии своем, например, она выражалась следующим образом:
— Наше состояние заключалось в землях, произведениями которых мы жили; к нам многие приезжали, и мы слыли за богатых. Но денег у нас никогда много не бывало.
Княгиня говорила таким образом, потому что слушательницы ее не знали, что земля составляет большую ценность, которую можно обращать в наличные деньги. Слова княгини были приняты с полным доверием, и наконец Шуанет вздохнула и сказала:
— Не понимаю, чего ищут люди! Зачем они воюют, когда могли бы жить мирно и счастливо со своими семействами.
Княгиня хорошенько не помнит, чем кончилась эта беседа.
Вечером казначей Хаджиов, обходя, по обыкновенно, с фонарем весь сераль и перекликая всех, живущих в нем, сказал нашим пленницам, что завтра он едет к Шамилю, неизвестно надолго ли, и что, окончив поход, Шамиль отправляется по аулам учить народ шариату.
Пленницы со своей стороны сказали, что весьма желали бы скорейшего возвращения Шамиля, потому что уже несколько дней назад