Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Около этого времени приезжал в Ведено Захар, человек князя Григория Орбелиани[88]. Умея говорить по-чеченски, он успел испросить себе позволение посетить княгинь. Его допустили. Он видел страшную тесноту, в которой жили пленницы, и дурную пищу, которой их кормили. В письмах, привезенных Захаром от родных пленниц, были обыкновенные ободрения, подавалась сомнительная надежда и более ничего.
Вечером того же дня княгиням сказали, что князь Давид предлагает за них Шамилю четыре азарии[89]. Княгини не понимали этого слова и потому остались в прежней неизвестности относительно своего выкупа.
Захар уехал с ответными письмами от пленниц и от Шамиля.
Для пленниц снова наступили дни грустных ожиданий и мелких развлечений: то развлекал их обряд именования новорожденной дочери Шуанет, то были они свидетельницами мусульманского праздника Байрама, то утешались детской наивностью Аминет, то участвовали в важном событии: в прогулке, единственной за все время их заключения, прогулке по аулу, и т. д.
Но расскажем все это по порядку.
Именование дочки Шуанет сопровождалось некоторой торжественностью. С утра в сераль прибыли почетные дамы аула, то есть наибши, или жены наибов. Они собрались в комнате Шуанет. Потом казначей Хаджиов прочитал над девочкой какие-то молитвы из Корана и наименовал ее Сайдетой. Затем начался женский пир: наибши и жительницы сераля ели баранину, рис и разные сласти. Пленницы, разумеется, в пиру не участвовали, но зато имели честь принимать посещение наибш, которые смотрели на княгинь с видом необычайного любопытства.
Приближался великий праздник Байрам. К празднику приехал и Кази-Махмат, который после первого приезда оставался недолго. В этот раз наследник дагестанского имама жил в Ведено гораздо долее, но, к сожалению, опять приехал без жены, о которой пленницы слышали много хорошего. Он занимался верховой ездой или упражнял молодых юношей в стрельбе и джигитовке, разумеется, не на внутреннем дворе, а в ауле. Это были, вероятно, чеченские маневры.
Во все время пребывания Кази-Махмата в серале княгини не могли налюбоваться Аминет — так была она постоянно весела, игрива и счастлива. Причину угадать нетрудно: она ежедневно виделась с другом своего детства… Как-то утром ходила она к старой Баху, где останавливался и жил Кази-Махмат, пробыла там довольно долго и воротилась с работой, за которую принялась с величайшим восхищением. Оказалось, что Кази-Махмат дал ей починить свои желтые чевяки (башмаки) и кое-что из своей одежды. В другой раз, в отсутствие Шамиля, она прибежала за княгинями и потихоньку повела их в кабинет его. Со страхом и трепетом решились княгини на это похождение, но любопытство превозмогло все опасения. В комнате Шамиля княгини видели прекрасные ковры и много книг, а Аминет показала им два пистолета в грузинской серебряной оправе и в суконных чехлах, вышитых серебром и золотом. Более ничего замечательного не было. Аминет унесла один чехол, в комнате пленниц сняла с него узор и выкройку, отнесла на свое место и в тот же день принялась за шитье и вышиванье. Она готовила чехлы в подарок Кази-Махмату… Но впоследствии эта любезность оказалась почему-то неудобной для исполнения, и великолепные чехлы были отосланы брату…
Наступил день Байрама. Во двор привели множество быков и баранов. Жители сераля столпились на средине двора в своих лучших одеждах. Наконец вышел Шамиль и, торжественно приблизившись к народу, прочитал молитву и сам зарезал одного барана. Это было сигналом страшной резни, за которую с заметной охотой принялись его приближенные. Море крови разлилось по большой площади двора. Но вскоре все это было мгновенно прибрано и очищено. Мясо, посолив, развесили на крыше флигеля. Тут особенно Зайдет была в своей сфере.
Пир происходил на другом, внешнем дворе. Мясо поглощалось в огромном количестве, но вина, разумеется, не было: его заменяли мед, сыта и буза. Пленницам тоже принесли пропасть мяса: вареного, жареного и даже сырого, которое они должны были варить в своем камине[90].
В этот день были приглашены на обед даже и пленники. Из них простолюдинов угощали во дворе, а князья обедали в комнате для гостей, в той самой, из которой окно выходило во внутренний двор и которая иначе называлась кунацкой (то есть дружеской, от слова кунак — друг). Один из слуг сказал княгиням:
— Ваши грузины обедают в кунацкой; если хотите, можете их видеть.
Княгини поспешили к окну[91]; сердце в них сильно билось от страха: что если узнают Шамиль или Зайдет? Но страх покорился любопытству и участью к товарищам по несчастию, и княгини приветствовали их через окно:
— Вы живы? Все живы? — спросили они.
— И вы живы? Слава Богу! Слава Богу! Мы часто о вас слышим, но не знаем, справедливы ли слухи, — отвечали обрадованные пленники. Тем и кончилось свидание, которое продолжать было бы слишком опасно. Пожелав друг другу всего лучшего, пленники и пленницы расстались.
Возвращаясь к себе в комнату, княгини с состраданием говорили о перемене, найденной ими в физиономиях князя И. Чавчавадзе и князя Вачнадзе: первый из них страшно похудел, а второй оброс густой бородой. Вероятно, и пленники нашли не более утешительную перемену в княгинях.
После Байрама прошло еще некоторое время без всякого улучшения в положении пленниц. Зайдет по-прежнему мучила их то голодом, то неприятными разговорами; Шуанет и Аминет по-прежнему приходили со словами дружбы и расположения. Аминет особенно подружилась с княжной Баратовой и иногда вместе с ней роказничала так, что княгини смеялись от души их шалостям и в эти минуты забывали о своем грустном положении.
В особенности занимательны были проделки княжны с простаком и святошей Хаджиовым. Пользуясь его особенным к ней расположением, княжна позволяла себе жестокие с ним шутки: она как-то узнала, что всякий добрый мюрид должен всего более избегать прикосновения к нечистой женщине, то есть к женщине-христианке; если же с мюридом случится подобное несчастие, то, по закону, он должен семь раз совершить омовение после каждого такого осквернения. На этом основании (и, вероятно, по наущению Аминет) княжна заставляла почтенного казначея раз по двадцати в день совершать омовение: завидев его где бы то ни было, она подкрадывалась к старику и прикасалась к нему рукой. Старик смущался, плевал, приходил в ярость, но все-таки отправлялся мыться. Кончилось тем, что он стал бояться княжны как огня, околицами обходил те места, откуда мог ожидать ее появление, озирался во все стороны и был в постоянном, очень забавном страхе. Несмотря на это, он ежедневно являлся к пленницам узнать о их здоровье. Впрочем, это делал он по приказанию Шамиля и, следовательно, боязнь встретить княжну