Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
— Что нового? — спросила княгиня, принимая подаваемую ей чашку.
— Возвратившиеся посланные, — отвечала Зайдет, — рассказывали, что в Хасавюрте меняют деньги на серебро. Шамиль завтра напишет и пошлет к вашим свои последние условия, и я надеюсь, что очень скоро ваше дело придет к благополучному окончанию.
Княгиня едва могла скрыть свою радость при этом известии; но — увы! — она была обманута Зайдет. На другой же день для наших пленниц наступили новые мучения, далеко отбросившие их от надежды на скорое освобождение.
Началось с того, что их очень рано пробудило появление Индриса на галерее, перед дверью их комнаты. Уже одно присутствие этого человека знаменовало что-то недоброе: пленницы со страхом начали одеваться.
— Полно вам бариться-то! — закричал через дверь Индрис, недовольный некоторой медленностью туалета княгинь. — Вот пошлют воду да дрова таскать, так перестанете важничать.
Молчаливо приняв эту кровавую дерзость, княгини поспешно оделись, вышли на галерею и осведомились, с каким важным поручением Индрис прислан от своего повелителя.
Индрис отвечал:
— Последнее письмо князя Чавчавадзе привело Шамиля в великое негодование. Имам решил прекратить все переговоры, а вас всех разослать по аулам, в подарок наибам. Так вот я пришел сказать вам, чтобы вы приготовились к путешествию: осмотрите одежду ваших детей и скажите, не нужно ли им чего-нибудь из платья: их тоже раздадут по разным аулам, а там уж ничего необходимого не достанут.
Невозможно изобразить всех чувств, которыми слова Шамилева холопа взволновали несчастных пленниц. Негодование на своих палачей, ужас за обещаемое будущее, грусть при виде такой ужасной развязки вместо столь близкого и, по-видимому, верного освобождения — все эти чувства слились в одно страшное, сокрушающее горе.
Княгиня Анна Ильинична собрала все силы, уже готовые ее оставить, и сказала Индрису:
— Мы не верим, чтобы князь Давид написал что-нибудь оскорбительное для Шамиля. Разве если были на то со стороны самого Шамиля важные поводы. Мы требуем, чтобы нам было показано письмо моего мужа.
Индрис ушел. Княгини возвратились в свою комнату. Тут прибежали к ним старшие жены и разная челядь сераля. Видя печаль и замешательство пленниц, Зайдет сказала им:
— Что это вы так переполошились? Право, нет ничего удивительного, что Шамиль так поступает с вами. Всему виной ваши родные: зачем не исполняют они своих обещаний.
Княгини не могли и не хотели ничего отвечать на слова Зайдет.
Через несколько времени на галерее появились новые посланники Шамиля: то были сын его, Кази-Махмат, переводчик Шах-Аббас, казначей Хаджиов и с ними несколько мулл и наибов.
Пленницы были вызваны на галерею. Разговор начался словами Кази-Махмата:
— Шамиль, — сказал он, — оскорбленный письмом князя Чавчавадзе, решил раздать вас своим наибам; но я упросил имама еще раз послать своих уполномоченных к вашим родственникам, чтобы еще, в последний раз, попытаться склонить их на наши требования.
— Благодарим вас за участие, — сказала княгиня Варвара Ильинична, — но мы не можем поверить, чтобы князь Давид написал без всякой причины что-либо неприятное для Шамиля. Мы желали бы сами видеть письмо князя Давида.
Кази-Махмат обратился к Хаджиову, взял у него письмо и передал пленницам. Княгиня Варвара Ильинична прочитала и сказала:
— Тут ничего нет оскорбительного для имама, и я прошу, чтобы Шах-Аббас перевел содержание письма как можно точнее.
— Дело идет не об оскорблении; но вы видите из письма, на какие ограниченные условия соглашается князь Чавчавадзе.
Между тем мы имеем верные сведения, что он получил денег гораздо более, чем нам предлагает за ваше освобождение.
Княгиня Анна Ильинична вспыхнула негодованием и, встав со своего места, громко отвечала Кази-Махмату:
— Это неправда! Я уверена, что муж мой не пожалеет и не спрячет ни одного шаура[108] для нашего освобождения, а пожертвует всем, что имеет. В особенности теперь для чего ему деньги? Вероятно, он предлагает все, что успел получить под заклад своего имения.
Потом, обратясь к Шах-Аббасу, княгиня прибавила:
— Если они этого не понимают, то вы должны знать, что у нас не дают денег без заклада. У моего мужа нет ничего более!
— Как можешь ты говорить так утвердительно? — заметил Кази-Махмат. — А что ты скажешь, если муж твой решится дать более?
— Ни одной копейки! Я в этом уверена.
— А если ему помогло правительство?
— Этого быть не может; а если б и было, то муж мой, конечно, предлагает вам сполна все то, чем может располагать.
— Можешь ли ты поручиться своей головой, что у него более ничего нет и что он не даст нам ничего более предлагаемого?
— Ручаюсь головой! — отвечала княгиня без основания, но побуждаемая каким-то вдохновением непостижимой смелости и решимости.
Эта смелость, как и всегда, благодетельно подействовала на горцев. Они значительно смягчили требовательный тон разговора. Кази-Махмат продолжал:
— Хорошо, мы верим, что муж твой разорен. Но зачем же князь Григорий Орбелиани отступил от переговоров и даже уехал из Темир-Хан-Шуры?
— Вероятно, он не по своей воле, а по приказанию начальства уехал из Темир-Хан-Шуры; а от переговоров он, конечно, не отступал. Я уверена, что в сумме, предлагаемой за наше освобождение, есть значительная доля и его денег, — отвечала княгиня Варвара Ильинична.
— Но он мог бы вести особые переговоры о тебе и о княжне Баратовой, как о своих ближайших родственницах. В противном случае, мы отпустим княгиню Чавчавадзе и детей ее; а тебя с сыном и племянницей задержим здесь.
Княгиня Анна Ильинична опять вмешалась в разговор:
— Я удивляюсь, — сказала она с запальчивостью и достоинством, — как не стыдитесь вы делать нам подобные предложения! В особенности, как не стыдно это Кази-Махмату, который набегом своим на Кахетию приобрел славу в народе, а между тем не может по совести сказать, что он вынимал ружье из чехла! Он с двумя тысячами чеченцев воспользовался беззащитностью женщин и взял их как из клетки! Мы ничего вам не стоили; а между тем через нас вы получаете великое счастье видеть посреди себя вашего старшего брата. Кроме того, вам дают денег столько, сколько