Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Как доказательство того уважения, каким Шамиль пользуется между своими ближайшими невластными, Грамов приводит весьма распространенный у Веденских жителей обычай божиться или клясться в разговорах именем или здоровьем Шамиля.
К сожалению, наблюдательный Грамов был слишком недолго в Ведено; иначе с помощью своей замечательной проницательности он мог бы доставить нам более полные характеристические сведения о загадочном мире, в который вводила его судьба на короткое время.
Но возвратимся к хронологическому порядку рассказа.
Грамов остановился и ночевал в доме казначея Хаджиова, а на другой день вечером прибыли в Ведено Шамиль и Даниэль-султан. Хаджиов ходил к ним и, возвратясь, сказал, что Шамиль никого из посторонних не принимает и уже отправился в свою спальню.
На другой день, часу в шестом утра, Шамиль присылал узнать о здоровье Грамова, а в десятом часу потребовал его к себе.
Грамов отправился в сераль и был введен в кабинет Шамиля[125].
Тут Грамов нашел целое и даже довольно торжественное заседание. Шамиль сидел в глубине комнаты; по правую его руку помещался Даниэль-султан, а по левую Кер-эфенди. Тут же были бывший андийский наиб Муртуз-Али и переводчик Шамиля, единоземец Грамова, карабагский же армянин (знакомый уже нам) Шах-Аббас, когда-то захваченный в плен горцами, а впоследствии принявший мусульманскую веру и сделавшийся одним из влиятельных приближенных Шамиля. Кроме этих лиц, вдоль стен комнаты сидело человек до двенадцати наибов, неизвестных Грамову.
Грамов поклонился всем присутствовавшим и стал неподалеку от двери.
— Здоров ли, Исай-бек? — начал Шамиль с благосклонной улыбкой.
— Слава Богу, по вашей милости, — почтительно отвечал Грамов.
— Садитесь, — продолжал Шамиль и указал рукой место на ковре против себя.
Грамов сел на ковер, сложив под себя ноги. После некоторого молчания Шамиль спросил также с улыбкой:
— Исай-бек! Как ты видел Дагестан?
— Имам, в каком отношении изволите спрашивать?
— Какова там дорога, обычаи, прием и все, что ты мог хорошенько узнать проездом?
— Имам, позволите ли сказать правду?
— Непременно! Человек должен говорить правду как перед Богом, так и перед человеком.
— Если так, то я принужден сказать, что во владениях ваших дороги чрезвычайно дурны и грязны; путешествовать весьма трудно по причине множества лесов, переправ и ущелий. Я делал верст по десяти в сутки и похвалить путешествие не могу. Что ж касается гостеприимства, то я весьма им доволен.
— Да, любезный, это-то я и хотел от тебя слышать. Знай же, что тот великий царь, который не хочет трем царям покориться, со мной ничего сделать не может, хотя и не перестает посылать ко мне войска свои! Я не смею равняться с могущественными государями: я простой татарин Шамиль; но моя грязь, мои леса и ущелья делают меня сильнее многих государей. Если б я мог, я умастил бы драгоценным маслом каждое дерево лесов моих; а грязь дорог смешал бы с благовонным медом — так дорожу я моими лесами и моими дурными дорогами: они-то и составляют мое могущество.
Окончив эту длинную речь, Шамиль с улыбкой обратился ко всем присутствовавшим. Те отвечали ему также улыбками; но Шамиль немедленно изменил выражение лица и сказал, обращаясь снова к Грамову:
— Исай-бек, большие лица в важных разговорах всегда сначала шутят, а потом уж толкуют о деле. Так сделали и мы с тобой. Теперь поговорим о деле.
Грамов понял, что благосклонная шутливость Шамиля (вероятно, бывшая следствием его желания ободрить Грамова) прекращалась и уступала место суровости. Поэтому Грамов отвечал с удвоенной почтительностью:
— Прикажите, имам, я буду отвечать.
— Что ж, князья Орбелиани и Чавчавадзе шутят, что ли, со мной или нет? — спросил Шамиль с таким видом и таким голосом, в которых уже не оставалось и тени благосклонности или шутки.
Грамов показал вид недоумения; все прочие изобразили собой олицетворенное внимание.
Шамиль продолжал:
— Сначала я требовал за освобождение их семейств пять миллионов рублей; потом я пожалел их и потребовал только один миллион, 150 пленных горцев и сына моего Джемаль эд-Дина. Но они до сих пор кормят меня только сладкими письмами. Я удивляюсь, как много они пишут, а, кажется, лучше бы поменьше писать, да побольше дела делать. Особенно сердит меня этот Орбелиани; я, кажется, зарезал бы его, если б он попался мне в руки… конечно, и он со мной сделал бы то же самое… мы враги!
Говоря это, Шамиль хмурил брови, а глаза его принимали ужасающее выражение. На этот раз он даже не прищуривал их, как это делает почти постоянно.
Помолчав, Грамов произнес вкрадчиво, но с достоинством:
— Имам, если позволите, я доложу вам…
— Хорошо, говори: что тебе поручено?
— Для князей Орбелиани и Чавчавадзе все равно, что пять миллионов, что один, потому что таких денег нет у них. Сумма, требуемая вами, бывает только у царей… Но я подтверждаю те же обещания, о каких они вам писали, то есть я предлагаю вам 40 тысяч рублей серебром. А уж как мы собрали эти деньги — об этом только один Бог ведает!..
Шамиль, выслушав Грамова, хранил молчание.
Грамов продолжал:
— Вот Даниэль-султан должен хорошо знать состояние грузинских князей. Спросите его: имеет ли хоть кто-нибудь из них столько, чтобы мог, продав все свое имущество, выручить миллион?
Даниэль-султан поддержал Грамова и произнес:
— Я удивляюсь и тому, что они успели собрать 40 тысяч.
Тут заговорили наибы. Они выражали недоверие к словам Грамова, и один из них сказал:
— Исай-бек, ты говоришь несправедливо. Что значит для вас заплатить миллион — сущая безделица! Если наш имам захочет, то потребует и получит целую арбу серебра.
— Но я вам предлагаю две арбы, да и тех вы не увезете по вашим грязным дорогам! — отвечал Грамов, сообразив, что в двух чеченских арбах не поместится более 30 тысяч рублей