Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Наибы в голос принялись выражать сомнение. Грамов окончательно понял, что никто из них не имеет понятия о том, что такое миллион, и почел нужным вразумить их следующими словами:
— Вы, как я вижу, еще не знаете, что у нас называется миллион, так я, для примера, скажу вам, что если б вам дали миллион бобов или кукурузных зерен и приказали бы ничего не есть до тех пор, пока вы их не сосчитаете, и если б притом не один из вас, а все вы вместе стали бы считать эти бобы или зерна, то все умерли бы с голоду прежде, чем досчитались бы до миллиона…
Наибы пришли в самое искреннее изумление. Рельефный довод Грамова, очевидно, на них подействовал. «Неужели это так много?» — спрашивали они с видом невежественного простодушия, и Грамов уже радовался своему успеху. Но тут в разговор вмешался переводчик Шах-Аббас и едва не расстроил всего дела. Грамов, смекнув, что этот человек может быть очень полезен и очень вреден, смотря по тому, в какую сторону склонится его расположение, тотчас же мысленно пообещал себе заискать у Шах-Аббаса[126], а между тем, чтобы не дать ему теперь повредить переговорам, обратился к Шамилю:
— Имам, — сказал Грамов, — позвольте просить вас об одной милости…
— Что такое? — сухо произнес Шамиль.
— Прикажите всем им молчать; иначе я не в состоянии объясняться.
Шамиль обратился ко всем присутствовавшим и приказал им не перебивать Грамова, а потом сказал ему:
— Они будут молчать, но мы-то с тобой чем же покончим дело?
— Доверители мои решительно не могут дать более того, что предлагают, то есть 40 тысяч рублей, возвращение вашего сына и пленных, сколько успеют собрать. Если же сын ваш сам не будет согласен на возвращение, то вы пошлете к нему доверенных людей, которые будут его уговаривать.
— Любезный Исай-бек, я о сыне не так хлопочу, как о выгодах моего народа. Я сына не вижу шестнадцать лет и отвык от него. Нет, вы мне дайте миллион! Князь Чавчавадзе защищал вверенную ему страну и лишился семейства: государь должен вознаградить его; пусть же он требует!
— Имам, у нашего государя никто ничего не смеет требовать. О возвращении к вам сына вашего помыслил сам государь; иначе и на эту милость князь Чавчавадзе не мог бы рассчитывать. Что же касается храбрости или знатности князя Чавчавадзе, то у государя много таких фамилий, и за всякую он не в состоянии давать по миллиону…
— Хорошо; но поговорим после, а теперь мне пора делать намаз, — отвечал Шамиль на последние убеждения Грамова.
— Имам, — заключил Грамов, — нужно бы поговорить с вами наедине.
— Хорошо, хорошо; но теперь иди с Богом!
Грамов вышел. До вечера он оставался в своей квартире и не был ничем беспокоим. Кормили его отлично и даже давали соли, что у чеченцев означает особое уважение к гостю.
Вечером к Грамову пришли Шах-Аббас и некоторые другие лица, виденные им поутру в кабинете Шамиля. При этом свидании армянин Шах-Аббас говорил с Грамовым по-армянски и, приняв от него подарки, обещал всякое содействие, чем и можно истолковать то видимое расположение его к пленницам, которое они объясняли добротой души его, но которое для читателей наших объясняется теперь совершенно иначе.
На другой день Грамова не требовали к Шамилю, но на третий день они имели новое свидание.
Шамиль опять был окружен своими приближенными.
— Садись, Исай-бек, — по обыкновению сказал он Грамову.
— Позвольте стоять: колени болят от непривычки сидеть по-здешнему.
— Как хочешь… Ну, здоров ли ты?
— Слава Богу.
— Дай Бог тебе здоровья… Не желаешь ли обрадовать княгинь?
— Это зависит от вашей милости.
— Вот, видишь ли, что княгини у меня живут хорошо, так что и птица здесь их не видит. Я делаю это для них по закону шариата, а вместе с тем желаю получить и хорошую выгоду. Князья Орбелиани и Чавчавадзе должны бы считать это за счастье, а они слишком мало дают денег! Должно быть, они шутят со мной или медлят, для того чтобы, начав военные движения, добраться до Ведено и захватить пленных, чтобы после меняться ими…
— Имам, ничего не могу отвечать вам на это при посторонних лицах и повторяю свою просьбу о том, чтобы мне было дозволено поговорить с вами наедине.
— Хорошо, после… — отвечал Шамиль и, очевидно, не желая теперь удалять своих приближенных, отпустил Грамова.
На другой день последовала желаемая Грамовым секретная беседа с Шамилем. Она была устроена довольно поздно вечером, и было заметно, что Шамиль сам желал побеседовать один на один с русским поверенным, но в то же время опасался своих соглядатаев.
Вот в чем состояла эта вечерняя аудиенция:
— Если б князья даже и имели миллион, — говорил Грамов с видом величайшей таинственности, — то все-таки не дали бы вам такой огромной суммы.
— Почему же? — задумчиво спросил Шамиль.
— Потому что государь не дозволил бы им так значительно увеличивать ваши средства к войне против русских… Притом же князья очень горды и не согласятся торговаться, а что сказали раз, то и сделают. Наконец… позволите ли говорить откровенно?…
— Говори.
— На вашем месте я довольствовался бы славой. Посудите сами: мало ли будет вам той славы, что вы, как бы вооруженной рукой отняли у русских того самого сына, которого когда-то поневоле должны были сами отдать им в заложники?… Ведь об этом заговорит вся Европа, и в газетах напечатают, что вы умели восторжествовать над русскими.
— Оно так, но и деньги получить хорошо, — с улыбкой заметил Шамиль.
— Но поверьте, имам, что я вас ни в чем не обманываю. Конечно, я действую в пользу князя Орбелиани, потому что я ему многим обязан и душевно люблю его; но вместе с тем я и вам хотел бы сослужить службу, устроив окончательно это дело: я в вас также нуждаюсь. Кто знает, может быть, и мне случится когда-нибудь сделаться вашим пленником: тогда вы вспомните мои услуги и помилуете меня!
Шамиль опустил голову и задумался. Потом он вздохнул и, обратившись к Грамову, отрывисто произнес:
— Хорошо; завтра, до вечера, я постараюсь окончить с народом… Ты знаешь, что без народа я сделать ничего не могу, а послезавтра отправлю тебя с решительным ответом.
Грамов удалился; но на другой же день, часу в девятом утра, был снова позван к Шамилю, который на этот раз опять был окружен множеством народа.
Увидев вошедшего Грамова, Шамиль немедленно обратился к нему:
— Исай-бек, я хочу тебя поздравить. Вот тут сидит мой письмоводитель, и я готовлюсь писать