Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Их смелые, суровые лица и гибкий стан, богатство их блестящего золотом и серебром оружия, красота их небольших, но огненных лошадей — все это вместе с окружающим нас ландшафтом представляло столь поразительное целое, что подобного ничего и никогда не случалось мне видеть. Именно после того впечатления, какое прежде постоянно производил на меня нищенский вид горцев, теперешнее убранство их было для меня более чем поразительно, хотя я и понимал, что свита Кази-Магомы для этой церемонии была выбрана и одета самым рачительным образом, в чем я и убедился впоследствии, когда увидел прочие полчища Шамиля. Всадники остановились почти в десяти шагах от нас. Хассан, стоя возле Джемаль эд-Дина, обратился с несколькими словами к Кази-Магоме, после чего оба брата подошли друг к другу и обнялись, между тем как мюриды, отдавая честь, опустили ружья и единогласно вскрикнули: «Аллах-иль-Аллах!». Впрочем, это объятие было не что иное, как церемония; когда она происходила, я наблюдал лицо Кази-Магомы и напрасно искал на нем выражение чувства: притворная улыбка судорожно сжимала его тонкие, безжизненные губы — вот и все. После этого приветствия начался обмен пленных — сцена, от описания которой прошу меня избавить. Дамы, равно как и дети, и служанки, плотно закутанные в беднейшие платья, были переданы, при нескольких словах Кази-Магомы, князю Чавчавадзе. Радость свидания после столь жестоких мучений представляла неизобразимо трогательную и увлекательную картину.
Между тем денежные сундуки были приняты мюридами, а вместе с тем кончились и все формальности. В это время я получил от барона Николаи приказание: вместе с другим офицером сопровождать Джемаль эд-Дина к его отцу. Радость моя была немалая. Увидеть Шамиля, говорить с ним — вот счастливый случай, который вряд ли когда-либо доставался на долю русского офицера! После того как Джемаль эдДин представился дамам и сердечно простился с бароном Николаи и князем Чавчавадзе, пустились мы в сопровождении переводчика (Грамова) и нескольких казаков к Мичику, между тем как барон отправился с дамами на вершину горы, где он намеревался ожидать нашего возвращения. Сначала в нашем поезде господствовал отличный порядок: 16 мюридов ехали впереди, за ними Джемаль эдДин и Кази-Магома между моим товарищем и мной; за нами переводчик и четверо казаков, и наконец еще 16 мюридов; но этот порядок сохранялся недолго: чем ближе мы были к Мичику, тем гуще скоплялась масса тех, которые спешили к нам навстречу, чтобы увидеть Джемаль эд-Дина, поцеловать его руку, его платье. Он очень спокойно позволял делать с собой все, и только старался, чтобы в тесной толпе, которая его окружала, я и мой спутник оставались близ него. Недоверие к новым своим землякам, а также и данное им за нас поручительство были тому причиной. Раз или два раза, когда беспорядок брал верх, он должен был прибегнуть к угрозам, и хотя он не был понят, потому что говорил по-русски, но энергичные жесты и гнев, выражавшийся на лице, были поняты и возымели свое действие, так что толпа с боязнью и почтением отхлынула в разные стороны. Достигнув берега Мичика, Кази-Магома попросил своего брата, чтобы он скинул русское платье и оружие. Сначала Джемаль эд-Дин не хотел на это согласиться, но когда ему сказали, что этого желает его отец, и что Шамиль для этого прислал ему все необходимое, тогда он согласился. Он сошел с лошади; тесно окружили его мюриды, и началось его превращение[146].
Во время довольно продолжительного облачения Джемаль эд-Дина я имел время осмотреть окружавшую нас толпу. Наш конвой увеличился уже до 30 человек и с имеющими порядочный вид мюридами смешались простолюдины, грязные и оборванные, какими мы обыкновенно их видим в экспедициях и мимо которых мюриды, где только встретятся, проезжают без внимания или же здороваются с ними сильными ударами плети — прекрасное доказательство господствующего равенства между этими прославленными героями свободы!.. На меня обратили внимание: одни смотрели на меня со свирепым презрением, выражавшимся в лице и жестах, другие — кротко; но это еще ничего; некоторые начали обнаруживать нахальное и самое несносное любопытство. Оно было в особенности возбуждено моим английским седлом и находившимися при нем пистолетами, а еще более лорнетом, тайна которого чеченцам казалась непостижимой. Которые были посмелее, приблизились ко мне и, после некоторой нерешительности, начали ощупывать воткнутое в моем глазу стекло, и когда оно от такого прикосновения случайно упало, то они в изумлении отскочили назад и, вероятно, подумали, принимая лорнет за часть моего тела, что они мне причинили существенное повреждение. Другие внимательно рассматривали мои пистолеты, которых пистонные замки были для них невиданной новостью (их собственные огнестрельные ружья снабжены замками с кремнями); а один из мюридов дружески ударил меня по плечу и сказал через переводчика, что сегодня они мои друзья; если же опять меня увидят, то заговорят со мной на шашках и ружьях. Я им отвечал, что для меня ничего нет желательнее, как такое свидание, лишь бы оно последовало как можно скорее… Такое множество сильных и красивых мужчин и лошадей, собранных в одном месте, признаться, я видел очень редко. Мюриды — собственно телохранители Шамиля и основные столбы его военной власти. Вначале они составляли религиозно-фанатическую секту, все силы которой были направлены на то, чтобы воспрепятствовать падению исламизма; они проповедовали войну против христиан, как средство, наиболее способствующее их цели; но мало-помалу мюридизм пал, и настоящие его приверженцы смотрят на него единственно как на средство к быстрому возвышению власти и почестей.
Их отличительный почетный знак — белое покрывало, обвитое вокруг папаха наподобие чалмы. Многие из них имели рубцы на лице и носили орденские знаки Шамиля на груди; но у немногих эти ордена, вероятно, самой высшей степени, видел я на шее. Платье их было довольно однообразно; все они носили темные черкески, просто, но со вкусом обложенные золотым или серебряным галуном; их ружья, шашки, кинжалы и пистолеты были обделаны в серебро с известным, но неподражаемым кавказским искусством. Эта простота и изящество убора, должно быть, нарушены с прошлого года, именно с тех пор, как Шамиль льстил себя надеждой на посещение султана; а чтобы достойно принять его, старался одеть своих преданных мюридов самым блестящим образом.
Наконец туалет Джемаль эд-Дина был окончен, и из русского офицера он преобразился в мюрида, который по богатству и изяществу платья далеко превосходил всех других,