Капан - Сероб Хачатрян

По приезде в Ленгрупу Вартик-тати, беременная Белой-мамой, начала раскрывать для себя бытовые повадки и характер мужа. Комната, куда они вселились, была закутком три на три метра. Справа стол из ДСП, а слева стол из красного дерева – на правом столе дедушка спал, а на левом стояли шахматы. Зарабатывал Эдвард-папи тогда на шахте 130 рублей, но с появлением жены захотел больше. Прошел обследование, которое выявило у него силикоз, – и ему сделали 70 рублей надбавки за инвалидность. Первое это начисление дед отдал соседке по коммуналке, чтобы та купила кастрюли в магазине: Эдвард действительно влюбился, и это у него выражалось в проявлениях ревности, по причине которой Вартик-тати из дома никуда не выходила. Так, взаперти, 15 августа 1959 года она родила мою маму Белу.

Эдвард-папи задумался о новом жилье и решил, что надо поговорить с начальником шахты. Связав ножки и клюв живой курице и положив ее в чемодан от аккордеона, Эдвард-папи пошел к начальнику, о котором было известно, что его жена умерла от рака, но весь город считал, что убежала за каким-то грузином; еще у него был сын, учащийся ереванского строительного института.

Дед приехал на встречу к концу рабочего дня, начальник принял его, прямо в кабинете они распили банку самогона, но тут среди ночи позвонили из Еревана с прискорбной новостью: сын начальника умер на демонтаже памятника Сталину при падении обломка металлического листа книги, которую вождь держал в руке. Начальник срочно выезжает в столицу, Эдвард едет с ним, чемодан с курицей на заднем сиденье. Приехали в город под утро, опознали труп, стали оформлять бумаги на перевозку. Тело пообещали выдать на следующий день, и начальник с Эдвардом поехали на место смерти сына – к двадцатиметровому памятнику, стоящему на тридцатиметровом постаменте, внутри которого находился музей министерства обороны.

Начальник хотел плюнуть в лицо Сталину, и тогда Эдварду пришла в голову идея: метнуть в лоб вождю еле живую курицу, предварительно ее оплевав. Использовав стойку из строительных лесов как шест, они запустили птицу вверх. Но курица – чудом вылетевшая из скопления перетяжек – подлетела на пару метров и застряла в выступе постамента. Пока начальник задыхался в истерике от смеха и слез, их заметил милицейский патруль, который задержал хулиганов и упек на трое суток в изолятор. В камере Эдвард и начальник стали друзьями – и тот пообещал помочь с квартирой сразу по возвращении в Капан. Им грозил суд, выдворение из окружных советов и куча всего еще. Но, приняв во внимание смягчающие обстоятельства, связанные со смертью сына, их отпустили. Более того, сердобольный милиционер сказал потом, что отпустил бы их вообще, если бы курица долетела до Сталина, потому что до вождя никому дела нет, но она угодила в постамент, а это уже – здание музея.

В Капане Эдварду-папи предоставили двухкомнатную квартиру. А начальник, не в силах пережить смерть сына, ушел в религию. Однажды он позвал Эдварда-папи в гости и показал кресты, которые поставил на заднем дворике своей дачи, где похоронен не только его сын, но и любимая жена. Здесь же он и признался, что сам распускал слухи о ее побеге с грузином, потому что рак – болезнь позорная и уж лучше пусть все думают, что он рогоносец. После этого признания он взял с моего деда обещание похоронить его между сыном и женой, где он заблаговременно вырыл яму.

Через два года начальник подарил Эдварду свой старый зеленый «Москвич–410» и гараж в придачу. Он часто бывал у Эдварда и Вартуш дома и, напившись, называл себя крестным моей матери. Позже начальник перекинулся с религиозной агитацией на детей работников шахты и на одном из субботников, куда человек двести пришли с семьями, созвал всех в туннель и с ходу принялся читать молитвы. Толпа в панике разбежалась, чуть не растоптав друг друга.

В 1968 году начальник опять съездил в Ереван – на этот раз на торжественное открытие памятника Матери Армении, установленного на постаменте, где раньше стоял Сталин. По возвращении он слег и умер – Эдвард-папи его похоронил там, где и обещал. Правда, пришлось убрать кресты с надгробий, чтобы не провоцировать соседей. Их дед положил в гроб с кульком серебряных крестов, предназначенных для крещения детей работников шахты. Сам участок пришлось засеять травой, так что долгое время (до конца 80-х, пока их не обнаружил мой отец) никто не знал, что на этом месте кто-то вообще похоронен.

Овик-кхери[9] – старший брат моей мамы, хотя весь дальнейший рассказ о ней я буду писать, исходя из идеи, что она была единственным ребенком своих родителей, – считал, что ему лично, как армянину, обязан весь мир, потому что его соотечественники только и делали, что страдали веками от гнета и преследований со стороны остального человечества. Почему именно ему за боль предыдущих поколений должно было воздаться, дядя объяснить не мог, но от претензий ко вселенной не отказывался.

Еще в конце 70-х, сразу по окончании школы, Ованеса призвали в армию и он поехал служить под Мурманск. Там он чувствовал себя жертвой и страдал, что никто не ценит его как представителя самой обиженной нации. Когда стало казаться, что эту дурь сослуживцы насильственным способом все-таки выбьют из него, дядя Ованес познакомился с Ахмедом. Тот защищал его от нападок в обмен на папиросы. Невесты у дяди, разумеется, не было, и Ахмед предложил ему писать его двенадцатилетней сестре Фариде. Он также предупредил, что она не бог весть какой красоты, поэтому надеяться особо не на что, а переписку стоит затеять, чтобы авторитет среди парней поднять. Два года Овик-кхери поддерживал видимость отношений, изливая ей, что мир устроен так несправедливо к армянам. Она вроде отвечала с пониманием, и после дембеля он поехал ее навестить. Однако оказалось, что старший брат Рахва увез Фариду в Череповец, где подыскал ей хорошую школу.

Фотографией Фариды ее братья не стали травмировать моего дядю, так что в Череповец он поехал с бумажкой с адресом. В городе Ованес заблудился, и его, окоченевшего, на улице подобрала девушка по имени Галя и спасла от верной смерти. Так и не повидав Фариду, Овик-кхери вернулся в Капан с Галей и объявил, что она его невеста. Весть быстро