Тунка - Денис Владимирович Гербер
Присмотревшись, иеромонах обнаружил колючие ветви, разбросанные по земле и снегу. Ветви шиповника с коричневыми засохшими плодами. Их явно принесли с другого места, в округе шиповника Никодим не заметил. Он поднял одну, другую и понял, что ветви не лежат беспорядочно. Их намеренно разложили вокруг кострища и камней.
Услышав позади шуршание, Никодим обернулся. На полянку вышел Мисюра. Он держал в руках шапку, словно из уважения к покойным животным снятую с башки.
– Не знаешь, кто именно здесь бывал? – спросил его иеромонах.
– Никто не знает, не знает. Я только следы свежие видел – с реки сюда шли. Следы братских.
– А отец Алексий слышал про находку?
– Говорили ему. Но ехать, ехать сюда он не пожелал.
Они спустились обратно к отряду. Черепанов с казаками разговаривали о чём-то своём. Староста всё ещё глядел с обрыва и вниз – глядел с таким сожалением, словно уничтожили его личный скот.
– Посмотрел, Никодим? – спросил Черепанов. – Что теперь разумеешь?
– Дела языческие… В жертву зверей преподнесли. А вот кому – поганому божку или дьяволу – не знаю. Никаких истуканов или изображений кумирных не нашёл. Братские таким не балуются?
– Да кто их разберёт. До этого не баловались. У них, в общем-то, всё ясно: кто крещёный – к отцу Алексию ходит, кто идолатор – к шаману Писону. Если кормят духов, то тарасуном или молоком. Оленятиной, на худой конец. Без крови, в общем, обходятся.
– А мунгальцы если заезжие?
– У тех ламская вера с Тибета. Да и чтоб мунгальцы столько скота попортили – никогда в такое не поверю.
– Хорошо… Повели-ка ты, Андрей, хлопцам: пусть кто-нибудь в яму спустится. Может, увидит что-нибудь ритуальное. Так мы быстрее виновников определим.
– Зачем же хлопцев? – Черепанов огляделся. – Эй, Мисюра! Спустись, любезный, в овраг, погляди какие-нибудь вещицы. Что угодно, лишь бы руками человеческими сделанное.
Мисюра снова напялил на голову шапку, подошёл к обрыву и без колебаний спрыгнул. Лаврентий, стоящий рядом, даже вскрикнул от неожиданности. Казаки рассмеялись.
– Не убился он там? – спросил Черепанов у старосты.
– Этот убьётся! – Лаврентий с отвращением глянул вниз и перекрестился. – Стервятник, всамделе!
Пока Мисюра копался в овраге, все стояли молча. Никодим снова подумал о мунгальцах. Могли люди Эрэхэя натворить такое? Скот ведь пропадал и в улусе, и у слободских. Следовательно, замешан кто-то посторонний. Но Черепанов прав: мунгальцы хоть и выглядят замызганными, но далеко не дикари. Зачем им напрасное убиение скота? Может, кому-то мстили? Кому и за что? Размышления приводили Никодима к одному: беглые люди Эрэхэя тут ни при чём. Их много, они таятся. А если это не искомые мунгальцы, то какое ему дело? Пускай приказчик разбирается.
Мисюра выбрался из оврага мокрым и грязным. Он подошёл к Черепанову и хотел было сказать что-то на ухо, но приказчик отстранился.
– Говори ты вслух! Чего как баба?
– Ничего не нашёл, не нашёл, – отрапортовал Мисюра. – Ни единого предмета.
– А как убиты они?
Мисюра провёл большим пальцем по горлу.
– Спасибо, любезный. – Черепанов осмотрелся и, чуть удивившись, спросил казаков: – Чего это вы, хлопцы, лопаты в санях не взяли, а? На прогулку приехали? Закопайте зверьё, иначе падальщики со всей Сибири сбегутся.
Казаки, а за ними и все остальные двинулись обратно. Снег и сырость уже прекратились. Тучи по-прежнему неслись, как сумасшедшие, но местами уже проглядывало синее небо. На спуске по куруму иеромонах спросил Черепанова:
– Видел там наверху путь, которым скот приводили?
– Нет, – безразлично отозвался приказчик.
– Он курум огибает и поваленные дерева.
– Да, и чего?
– Если пригоняли скот, значит, к оврагу можно на лошадках доехать. Другой раз ноги по камням ломать необязательно.
Черепанов остановился, ладонями обтёр влагу с бровей и щёк. Недоумённо посмотрел на Никодима.
– Другой раз? Вряд ли я туда ещё раз наведаюсь.
– Почему?
– А на кой?
Когда спустились на реку к саням и лошадям, казаки растолкали дремлющего ямщика, приняли от него лопаты.
– Хлопцы, – сказал приказчик, – за буреломом есть тропа обходная. Можете верхом.
Казаки угрюмо переглянулись. И стали взбираться прежним путём.
Близилось окончание святой четыредесятницы. Никодим блюл пост и старался не думать о мирском, однако мысли о возвращении сподручных терзали разум. Удастся ли казакам отыскать стойбище мунгальцев? Выведает ли диакон Феликс подноготную Алексия? О последнем иеромонах особо не беспокоился: что-нибудь да найдётся – такое, чем можно додавить пресвитера. А если и не найдётся – ничего, придумаем. Главное, что пальцы-давильцы имеются. Вот относительно розыска людей Эрэхэя – тут сомнения произрастали, как крапива на задворках. Иеромонах чувствовал: придётся повозиться. Если всё и разрешиться скоро, то лишь по промыслу Божьему.
С пресвитером Алексием они почти не виделись. Когда и сталкивались ненароком, то расходились, едва поздоровавшись. Никодим заметил: в его присутствии даже не разговаривают об Алексии. Все, видимо, ощутили наметившийся между церковниками раскол.
За всё время пребывания в остроге Никодим так и не побывал в часовне. Ему казалось, это будет некой уступкой с его стороны. И, соответственно, некой победой Алексия. Доставлять пресвитеру радость, даже от столь малой виктории, Никодиму не хотелось. Хотелось, чтоб Алексий сам пришёл по какой-либо надобности.
«Почему Тункинский священник так уцепился за свою часовенку? – размышлял Никодим. – Есть ли в намерениях пресвитера выгода?» Он хорошо знал, кто в церковных кругах теряет, а кто приобретает на часовенном разборе. Епископы с приближёнными терпят убыток, потому как налог с часовен увеличивает сборы епархии на четверть. Лишаешься часовен – лишаешься и пополнения архиерейской казны. С другой стороны – как бы это ни казалось странным – многие часовенные старосты и пресвитеры обогащаются на разборе. После закрытия они утаивают большую часть собранных средств. Иногда и вовсе ни копейки не передают в церковь, к ведению которой отнесены. Случается и вопиющее своеволие – продолжают под разными предлогами и обещаниями собирать с народа даяния на часовню, уже запечатанную или даже разобранную.
Никодиму вспомнилась история, когда «перехожий» священник после объявления о закрытии часовни присвоил себе колокол с иконой, погрузил всё на телегу и отправился в малообжитые земли. Отыскал какую-то заимку, выстроил там новую часовню, о которой епархиальные власти знать не знали. Годами взимал пожертвования, плату за крещение, сорокоустие и прочие требы. Погребал подле часовни умерших. А когда же по его душу направили служилых – снова убёг с присвоенным колоколом. И случай этот был далеко не единственным.
Однако пресвитер Алексий не из таких проходимцев. Им не лихоимство движет и не жажда