Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Действительно, к утру я заснул и проснулся вследствие крика и шума людей. Всходило солнце, когда нечаянно проходивший по улице заметил подкоп.
Пешие и конные отправились в погоню: одни по следу от сакли, другие вдоль на пограничные места.
Тарам и народ между тем собрались ко мне с угрозами за содействие к побегу и за спуск с цепи. Осмотрев последнюю, нашли ее совершенно целой и один конец у меня на шее, другой в хозяйской половине; удивлялись, покричали, погрозили только и разошлись.
Не знаю за что, но в тот день жена Тарама, Сата, накормила меня хорошо.
Я радовался роскошному чеченскому обеду, видя в нем награду судьбы за мое доброе желание.
Но представьте себе и мое удивление, когда с закатом солнца предстал передо мной один пойманный — Ткачев! Я чуть не лопнул с досады.
Тарам, накричав на него, спросил меня:
— Как поступить за это с Ткачевым?
— Не трогать, теперь он хуже наказан, — отвечал я.
Тарам его побранил, но не приказал бить; народ и мальчишки смеялись над Ткачевым; в вырытое место вбили обрубок дерева невысокого, но аршина полтора в диаметре, и засыпали землей.
Ткачева поймали, потому что он от усталости прилег и заснул в лесу, к стороне Умаханюрта.
Ильяса след простыл, и с ним исчезли кандалы, войлок и подушка.
Ткачев после этого пробыл весьма короткое время; его обменяли, я остался с мальчиком. О нем ничего не говорю, потому что он был молод, мало понимал, за кусок мяса и пшеничной лепешки пересказывал мне все, что видел или слышал, а по робости всегда был у меня в зависимости (начало сентября 1848 года).
Но какой результат имела чеченская депутация? Где Заур, его невеста и товарищи по плену? Предстояла ли скорая и утешительная развязка для тех из нас, у которых мысль и сердце заинтересованы положением собственным?
Со времени плена Заура проходило около года. Невеста его ждала-ждала, поплакала и уехала в дом отцовский.
О чеченской депутации и ее последствиях рассказывали: генерал-адъютант князь Воронцов, сожалея, что чеченцы не просили о своих ранее, покуда они были в районе Кавказского корпуса (чем дело обмена могло бы ускориться), изъявил согласие ходатайствовать у государя императора о возвращении семи пленных из России на обмен Ивана, что князь обещал им наверняка, но предложил иметь терпение, ибо чеченцы далеко, в разных местах и спешное возвращение их не предвидится.
Я этому верил, потому что такое дело не могло быть скрыто; известие о нем подтверждалось рассказами мальчика, свободно везде бывавшего в ауле, людей, моих лазутчиков; и еще более — оставлением меня в покое и лучшим содержанием.
Недолго я оставался один. Незадолго до убыли Ткачева привели двух малолеток казачьих Шелковой станицы, братьев Ивановых (и с ними еще трех человек, отданных другим хозяевам). Старшему было 17 лет; младший — годом моложе, мальчики несколько грамотные, умные и чрезвычайно нравственные. Они очень грустили о своей матери (отца лишились прежде) и маленькой сестре. Со слезами на глазах вспоминали домашнюю жизнь свою, ласки матери и каждое малейшее обстоятельство ее внимания и любви, и были очень набожны.
Мне было жаль их, но и отрадно их присутствие.
Они мне услуживали охотно и с любовью; вечерами и ночами рассказывали о своей жизни в доме, обо всем виденном и слышанном в ауле, потому что днем пользовались свободой и употреблялись на работу, а по смышлености и постоянному обращению с мальчиками чеченскими очень скоро научились местному языку.
Их взяли перед вечером, на сенокосе, бывшем на одной из полян в лесу, близ станицы Шелковой.
При нападении чеченцев (с Тарамом) казаки защищались, одного убили, нескольких ранили, но отдали пленных, потому что были малочисленны.
Случилось это, кажется, в июне 1848 года. До темной ночи чеченцы бегали по лесу, держа направление вверх по левому берегу Терека к станице Щедринской; ночью прошли мимо поста, потом через Терек, мимо деревни Брагун и недалеко от нынешнего укрепления Тепли-Кичу перешли реку Сунжу.
В этих ночных рассказах открылось, что мальчики Ивановы почти год назад сидели вечером с казаками у ворот станицы, когда прискакали два казака (один раненный в руку, другой с лошадью раненной при встрече с нашей чеченской партией) и дали знать о тревоге; что мальчики первые взбежали на колокольню и ударили в набат; что в ту же ночь также дали знать о взятом днем в плен проезжавшем офицере; о найденных в лесу телеге, пустом погребце и чемодане и каких-то бумажках с цифрами больных, умерших и выздоровевших от холеры; словом, что это был я, как оказалось по справке на Староглазовской почтовой станции, и что возвращавшиеся два гонца, наткнувшиеся на партию, разводили секреты.
Я от души любил этих мальчиков: присутствие их и обоюдные рассказы облегчали тягость нашего положения; жизнь казалась нам сносной, может быть, и потому, что при воспоминании о лучшем забывалось настоящее худшее; а если оно и поражало наше внимание, то надежда на Промысел, вера и теплая молитва сглаживали дурную сторону жизни и, примиряя со всеми окружающими неприятностями, возбуждали в нас голос о прощении и вразумлении врагов наших. Мы даже оправдывали поступки неприятеля войной, ненавистью к русским, всеобщей бедностью и жаждой к корысти, так как она вместе с тем составляла для них важный способ к поддержанию существования, способ, при котором и враги наши, если не приносят в жертву жизнь свою со всеми тягостными ее последствиями, то всегда рискуют ею из-за добычи по разным побуждениям; потому что им хорошо известно, что в неудаче набега выигрывает убитый и спасшийся, а других ожидает или смертная казнь, или ссылка внутрь России и в Сибирь, или вообще несвободная жизнь вдали от родины и отличная от той, в которой провели лета от рождения.
Мы утешали себя еще и тем, что не могли знать и не знали прежде, что попадем в плен. Это было будущее, скрытое от нас, но оно случилось, сделалось прошедшим; следовательно, тому так следовало быть; и покоряться обстоятельствам со смирением поставляли себе в обязанность. Словом, для нас не было такого горя, с которым бы мы не могли примириться.
Счастливое и это время! По крайней мере в воспоминании и оно приносит какую-то невыразимую, душевную сладость!
Так проходило время до половины 1849 года, то есть до возвращения мальчиков на родину; а между тем в конце 1848 года слухи о пленных чеченцах были такие, что действительно