Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Перед заходом солнца путники прибыли в Дышны (аул Дышны находится за хребтом, ограничивающим с северо-запада ту площадь, на которой в ущелье построено укрепление Евдокимовское. Хребет называется Дышны-Лама. От укрепления до аула Дышны часа четыре ходу).

Их встретила целая ватага праздных горцев, которые принялись осматривать Шелеста, осаждая Цоука со всех сторон вопросами о том, сколько он заплатил за своего работника и где добыл его.

Проходя мимо одной сакли, Шелест неожиданно услышал:

— Что, брат-землячок, пришлось горе мыкать?

Пленник оглянулся. У двери сакли стоял высокий парень с русой бородой, в красном бешмете.

— Да, наказал Господь, — отвечал Шелест.

— Ну ничего. Благодари Бога, что послал к доброму человеку; даром не обидит.

— Подавай Господи! А тебя как занесло сюда, землячок?

— Да жутко пришлось — и уехал из роты.

— А какого полка?

— Апшеронского.

— Что ж, лучше тебе здесь?

— Разумеется, лучше. Я, значит, шамильский. Так нас зовут здесь. Живу где понравится, люди кормят, поят. Чего же еще? Да что толковать, поговорим после.

Во все время беседы двух земляков хозяин Шелеста стоял подле своего пленника и улыбался. Между тем на пороге сакли Цоука их ожидали две дочери его, жена и сын. Когда Цоук слез с коня, одна из дочерей приняла поводья и поспешила увести его.

Несмотря на предупреждение дезертира Апшеронского полка о том, что Шелест попал к доброму человеку, семейство Цоука, состоявшее из жены его Дзады и дочерей Саты и Хаи, встретило солдата на первый раз не с полным доверием. Тут, впрочем, не было ничего мудреного: кто же с беспечностью стал бы вверять сразу свои интересы пришельцу, да еще чужеземцу и притом батраку? Однако к чести этого семейства следует отнести, что такое положение Шелеста в семье Цоука продолжалось недолго. Сата, старшая дочь хозяина, прежде других выразила свое участие к пленнику. Она охотно приняла на себя обязанность выдавать ему пищу, старалась по мере сил понимать его просьбы, учила его понемногу языку и во всех нуждах явилась с течением времени как бы посредницей между ним и ее семейством. Все это значительно облегчало участь Шелеста, который в благодарность Сате за ее внимание становился весьма усердным там, где требовалось помочь ей или вообще разделить в чем-либо ее труды. Много влияла на него и привлекательная наружность Саты. Она не была красавицей, но в карих глазах ее выражалась доброта и скромность, которые невольно останавливали на себе внимание. Сата была блондинкой, как и большая часть женщин Чентынского общества (общество это получило название от реки Ченты — Аргун), к которому она принадлежала. В 1849 году ей шел пятнадцатый год — возраст, когда девица в горах думает уже быть женой. Но Сата далеко не мечтала о замужестве, потому что ей было привольно жить у своих родителей, которые любили ее от души. Любовь эта простиралась до того, что Цоук нередко позволял себе, в противность обычаю, ласкать свою дочь, проводя рукой по ее длинным белокурым волосам. В 1859 году Сате было около двадцати пяти лет, и она уже тогда седьмой год была замужем. В эти лета замужние женщины в горах заметно стареют и дурнеют от трудов, нечистоплотности и от частых родов. Но на Сате не отразились эти невыгоды, главнее всего потому, что она, к прискорбию ее, оставалась бездетной, и потому что она и в замужестве была окружена возможным в ее быту довольством.

Страннее всего, что муж, несмотря на ее бесплодность, не лишал ее своей любви, — случай довольно редкий у горцев, которые прежде всего требуют от жены детей и находят несколько постыдным для себя бездетность. Сата, при ее высоком росте, была сложена гибко и грациозно. Она не отличалась ни быстротой движений, ни поспешностью в слове. По словам Шелеста, то же самое замечалось у нее в ее юном возрасте. Эта неболтливость, как бы рассчитанность приемов и некоторая замкнутость характера, отличавшие ее от прочих подруг ее возраста, доставляли ей всегдашнее доверие последних и в особенности нравились отцу ее. В семье, где Сата была замужем, ее окружали около тридцати человек родни, и у всех она пользовалась любовью и уважением. Никто лучше ее не владел иглой, никто обстоятельнее не распоряжался хозяйством, никто не обнаруживал столько бережливости во всем, как Сата. Придется ли починить мужу бешмет, она делает это мастерски и постарается как-нибудь обойтись без заплаты, тогда как одна из невесток непременно вклеит своему мужу заплату в целую четверть.

У Саты ничто не сшивалось на живую нитку, как у других: шов у нее всегда правильный, ряд и закладка ровные. В то время как другие ее родственницы, пользуясь отсутствием мужей, спешили оставить работу и, поджав ноги, у камина болтали о пустяках, Сата, бывало, приоденет детей, уберет саклю, подоит коров, накормит старух, сходит по воду — и все это не спеша, аккуратно. Словом, она выражала собой полное требование горцев, в силу коего вся тягость домашней работы исключительно падает на женщину. Мужчина оставлял за собой или право на бродячую жизнь, или в минуты досуга заботу о чистке оружия и о строгании палочек на крыше своей сакли. Земледельцем он являлся или в случае надобности, или в тех случаях, когда плодородность почвы сама как бы напрашивается на умеренный, но зато в высшей степени благодарный труд.

В семействе Цоука Шелест скоро почувствовал перемену в своем положении. Увидев, что одним усердием к труду он может заслужить право на внимание горца, русский солдат без ропота покорился своей участи и работал, сколько от него требовалось. Хотя колодки все еще были у него на ногах, но никто никогда не встречал его ни бранью, ни свирепым взглядом. Правда, одежды у него не было, кроме той, в которой он явился сюда, то есть рубахи и подштанников, но зато на него смотрели довольно снисходительно и кормили его тем, что ели сами. Когда же случалось, что семье нужно некоторое время поэкономить, сократить расходы, Сата являлась утешительницей и покровительницей русского солдата. Она всегда находила где-нибудь лишний ломоть черствого чурека или небольшую чашку молока и спешила утолить ими голод батрака.

Раз как-то вечером наехали к хозяину гости. Шелест, сидя у себя в маленькой отдельной сакле наподобие сарайчика, куда запирают на ночь баранов, и отогревая озябшие ноги, был забыт среди общего