Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Сата возвращается.
— Сата, — останавливает ее Шелест. — Дай чего-нибудь поесть; я голоден.
— Сейчас, Иван, — отвечала она. — Подожди. Мать мне велела приготовить шашлык для гостей. Лишь только баранина попадет ко мне в руки, мы поделимся.
Действительно, не более как через десять минут Сата прыгнула к Шелесту в конуру и положила пред ним два фунта баранины. С легкостью козленка она выскочила во двор.
Но это участие Саты к пленнику оставалось пока тайной для ее родителей. Сестра же хотя и бывала свидетельницей этих отношений, но нимало не препятствовала им.
Зима была в разгаре. По временам нагорный ветер насквозь пронизывал холодные и темные каменные сакли. Если кому-либо случалось выходить из-под кровли, он старался возвращаться как можно скорее, тотчас сбрасывал свои «пошмакишь» и отогревал у огня пятки.
В один из таких холодных вечеров в гости к Шелесту пришел дезертир Апшеронского полка.
— Что ты все сидишь, куманек? — сказал он, входя в темную и холодную каморку Шелеста и поправляя на голове изорванную папаху.
— А по-твоему, мне бы гулять да погуливать? — спросил Шелест.
— Да зашел бы ко мне. У меня хозяйка славная; чурек бы поднесла, — продолжал дезертир, усмехаясь.
— И Бог с ней, да с ее чуреками. Вишь, на мне одежонка-то какая, ветром разнесет!
— Ну позабавился бы с золовкой хозяйской, — приставал дезертир, как бы не обращая внимания на слова Шелеста.
— Эх, земляк, земляк! Грех тебе, право, смеяться надо мной. Нашел забаву, когда кулаком приходится слезы утирать.
Гость непринужденно расхохотался.
— Не тужи, кум, — прервал он Шелеста. — Стерпится-слюбится. Вот и я, примером сказать, как принесло меня сюда, сам был не свой. И не спится и не естся. Все оно как-то не по нутру. И их, значит, обычай всякий, и подсматриванье за мной, и пища. Все так спонурило, что даже тоска прохватила, пожалел о роте. А теперь, вишь ты, и хозяйка стала ласкова, и слюбились мы, как водилось у нас, бывало, когда застоишься на зимовке в России. И куда как хорошо стало! Муженек-то моей хозяйки, значит, с утра до вечера пропадает где-нибудь. Говорят, с мирными знается. Крепко серчают за то на него товарищи и сам наиб, а мы, выходит, и живем дружка с дружкой. Теперь меня булочкой не заманил бы в роту-то.
И при последних словах дезертир снова громко засмеялся. Его узкий лоб с несколькими морщинами и широкие сросшиеся брови нимало не располагали к нему русского пленника.
— Смотри, земляк, не дожиться бы тебе! — проговорил Шелест, помешивая горсть потухавших угольев.
— Мне-то!.. Нет, брат. Переведу я всю эту шваль, как пить дам, прежде чем кому из них дамся в обиду. Не на такого наехали… А тебе что кручиниться обо мне? Ты вот на меня бы посмотрел, да у меня бы поучился бы, и дело бы вышло ладно. Здесь, кум, без обмана не прожить нашему брату. Помни, что ведь это горы. Сказано: горы…
Шелест не сказал ни слова на это логическое заключение.
— Ну а каково же тебе здесь? — спросил дезертир после некоторого молчания. — Что?…
— Да Бога не гневлю, бить не бьют, не ругают; одно слово, люди добрые.
— Еще бы бить. Да ты не в добрый час, коли дотронутся, тузни так, чтобы печень заморозило. Ха-ха-ха! Ведь трусы. Бояться-то их нечего. А колодки давно сняли?
— Да почитай, что тут мало и ходил в них.
— Мм… Значит, тебе тово… люди хорошие, — раздумчиво, как бы про себя заметил он, и что-то вроде зависти к положению Шелеста промелькнуло на его лице; как бы желая скрыть этот мимолетный проблеск недоброго чувства, дезертир со своей отвратительной улыбкой снова заговорил, махнув рукой: — Да, все они добры, поколь наш брат у них службу несет как следует. А поди ты… Да что и говорить!
Несколько минут длилось молчание. Дезертир вынул из кармана коротенькую трубку, набил ее тютюном и закурил.
— Что с тобой, кум, толковать, — сказал он. — Заходи, когда будет можно. Прощай пока.
Так кончился первый визит дезертира, из которого Шелест вынес неприятное воспоминание.
* * *
Спустя несколько дней после описанного нами посещения Шелест, по обыкновению, сидел у себя в каморке и при свете слабо горевших мокрых головней разметывал паклю. Хотя он успел уже свыкнуться со своей долей, хотя тоска его была время от времени услаждаема ласковым обращением доброй Саты и почти дружескими с ней объяснениями, конечно, большей частью на пантомиме; тем не менее подневольное житье среди совершенно чуждых людей, тяжелые труды, скудная пища заметно избороздили его лицо. Не раз мелькала в его голове мысль о побеге. Но как бежать, не зная дороги и видя вокруг себя все горы да горы, покрытые непроходимым снегом? Наконец, если б и можно было преодолеть это препятствие, то как рассчитать, сколько дней придется быть в пути и как прокормить себя в эти дни? Вот где был камень преткновения для пленника. Изредка проблескивала в голове его слабая надежда быть выкупленным или обмененным на кого-либо из пленных горцев. Эта мысль занимала его и в настоящую минуту. Между тем в смежной комнате отец семейства сидел в темном углу у изголовья своей кровати, покрытой желтым войлочным ковром, и пересматривал свое оружие. Когда дело дошло до кинжала, перешедшего к нему в наследство от деда и богато оправленного в блестящее серебро под чернью, лицо Цоука просветлело. Он вынул клинок из ножен, осмотрел его внимательно и ловко повернул в воздухе. По лезвию мелькнул луч от ярко пылавшего в камине огня.
— Э-э! — проговорил Цоук, прищелкнув языком. — Дел-лер-декен ду! Сата, — продолжал он, обращаясь к дочери и вкладывая клинок, — ступай посмотри, сыта ли лошадь. Пора ее сводить напиться.
Сата вышла из сакли.
Цоук повесил на стене свое оружие, подошел к котлу, висевшему под потолком посередине сакли, деревянной чашкой черпнул из него воды и вылил ее себе на руки. Потом, сняв с себя башмаки, он стал на койку и, обратившись на восток, замурлыкал: «Ля-иллах-иль-Алла». По мере того как он продолжал свою молитву, он повышал голос, вздыхал, поглаживал свою бороду, склонялся к земле, наконец пал на колени и приник головой к войлочному ковру.
После слова «аминь» он встал и начал одеваться. Обмотав ноги онучами, надев ноговицы и две пары чевяк, он отошел в