Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Так протянулся год, за ним другой. Вдруг узнает Иван, что Сату выдают замуж.

В один из жарких дней на исходе лета пас он хозяйскую баранту на покатостях горы, за дышнынским кладбищем, по дороге в Итон-Кале. В полдень прислонился к дереву и задремал. Невозмутимые овцы и бараны, наевшись вдоволь, сбились в кучу, уткнули морды друг другу меж передних лопаток и со своей стороны предались покою. В это время по дороге проходила Сата, посланная матерью за какой-то покупкой в итон-кальскую лавку. Впоследствии оказалось, что этот маневр не более как женская хитрость. Вдова Альдама давно уже переговорила с Дзадой о том, чтобы женить своего третьего сына, Шаму, на ее дочери. До последних дней Сата об этом не знала. Секрет ей открыла случайно Хая. Обычай горцев не только не запрещал скрывать подобных вещей от другой сестры, но нередко допускал избирать младшую сестру посредницей для переговоров с невестой, если только старшей минуло 15 лет. В последнем случае, то есть когда имеется посредница, адат допускает родителей спрашивать согласия у своей дочери. Конечно, в ответ на это всегда следуют слова: «Пусть будет так, как родителям угодно». Таким образом Хая и передала Сате все сведения о намерении родителей. Когда же Дзада убедилась, что Сата согласна с ее волей без малейшего ропота, то, чтобы дать Шаме возможность видеть невесту чаще, матери придумывали разные предлоги.

Сата, завидев Шелеста, тихонько подошла к нему.

— Иван! — позвала она его.

Шелест проснулся.

— Это ты, Сата? — спросил он ее. — Каким образом очутилась ты здесь?

— Меня послала мать в Итон-Кале.

Последовало молчание. Оба были в весьма неловком положении.

— Я тебе хотела кое-что передать, Иван.

Вследствие какого-то странного предчувствия у Шелеста екнуло сердце.

— Говори, моя красавица, — отвечал Иван.

— Меня хотят выдать замуж, — чуть слышно проговорила девушка и медленно опустила голову.

В это время Шелест забыл обо всем, что было близко его сердцу, кроме Саты. Он не вымолвил ни слова, но слеза медленно скатилась по его морщинистой, загорелой щеке. Оба стояли друг против друга молча, как бы не решаясь ни словом, ни вздохом нарушить торжественность этой знаменательной минуты.

— Так как же? — спросил наконец опомнившийся Шелест, с трудом произнося эти слова. И, не ожидая ответа, он продолжал: — Что же мне делать теперь? Прощай, Сата. Я потороплюсь вас оставить как можно скорее.

В эту минуту девушка очнулась.

— Прошу тебя, пожалуйста, мой добрый Иван, — проговорила она с поспешностью, — не решайся на побег; еще не пришла твоя пора! Ведь все окрестные аулы знают тебя и на первом часе пути выдадут с головой.

— Что ж, пускай выдают, — отвечал он совершенно равнодушно.

— Нет, не нужно. Твое еще не ушло от тебя. Дождись того времени, когда ты сможешь исполнить свое намерение, не подвергая себя опасности.

— Долго ждать, моя любая сестра.

— Ничего, Иван. Положись на меня. Аллах видит и знает, что за тебя я готова отдать половину своего счастья. Я тебе все устрою как нельзя лучше, но для этого нужно ждать. Если это удастся мне до моей свадьбы, я не замедлю; если же нет, то помни, что, по обычаю нашему, я через год должна возвратиться к отцу, чтобы некоторое время пожить с ним. Тогда я не буду связана, как теперь, и приищу тебе удобный случай. Если же ты уйдешь теперь, то заставишь меня мучиться за тебя, потому что через полдня после побега твою голову принесут отцу. Подожди, пожалуйста, Иван; ведь крайности еще нет.

— Ты умная девушка, Сата, и — боже мой! — как дорога моему сердцу. До поры до времени пусть будет по-твоему, родная. Иди себе с Богом, не то кто-нибудь увидит тебя.

Сата быстро и молча обернулась, утерла рукавом свои глаза и через пять минут скрылась за горой.

Так как, по обычаю горцев, сватом может быть старший в роде, то есть отец, если он жив, или старший брат, то спустя несколько дней после встречи Саты с Шелестом Мажи оседлал лучшего своего коня, одел его в серебро, сам принарядился в щегольское, но не блиставшее галунами платье и поехал к Цоуку сватать его дочь за своего брата Шаму. Между тем Дзада еще прежде услала передать мужу, что, по слухам, дошедшим до нее от вдовы Альдама, семейство последнего изъявило желание породниться с Цоуком.

Ветеран ласково принял это известие и с улыбкой отвечал обыкновенной в этом случае фразой:

— И у баб есть подчас толк в голове.

Предуведомленный о том, что на днях у него будет старший сын покойного наиба, Цоук приготовил побольше бузы, араки, пива и стал поджидать гостя. Приехал сват. Лишь только он остановился во дворе, к нему навстречу вышел Цоук, собственноручно принял от него коня, передал его Хае, обезоружил Мажи и с почетом ввел его в свою саклю. Товар нужно было показать лицом. Поэтому не только Сата, которая пред сватом не должна была скрываться, блистала в этот раз роскошью красоты и богатством убора, но все лучшее и новое из вещей, как то: подушки, перины, ковры, шелковые одеяла, бешметы, рубахи, отлично вычищенная посуда — все это было наружу и празднично, чуть не с улыбкой смотрело на приезжего. Такое довольство и блеск показались последнему достойными особенной похвалы; он пощелкивал языком, умильно качал головой и весьма сожалел о том, что все это вместе с невестой достанется не ему.

Не у одного только русского народа водка и вино хорошие проводники всяких задушевных разговоров. Этого обыкновения придерживаются и кавказские горцы. Лишь только все, что в бестолковом количестве было напечено и наварено к приезду гостя, сошло со стола и кушанья сменились кувшинами с напитками, Дзада, как опытная женщина, сделала знак присутствующим, и все, за исключением Мажи и Цоука, вышли из сакли.

После первого стакана араки Мажи начал:

— В доме у тебя, почтенный хозяин, обилие и роскошь; твое семейство самое уважаемое во всем ауле; твои душевные качества и воинские подвиги служат удивлением и примером всем юношам, — а затем, понизив несколько из скромности голос, он продолжал: — Наше же семейство, хотя живет без своего отца, тем не менее считает себя настолько счастливым, что может соперничать с твоим.

В одном мы не равны: у нас много джигитов: Мажи, Тата, Шама, Алхан и