Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Вечером шапсуги возвратились в довольно веселом расположении духа, в особенности больной, говоривший почти без умолку. Закусив, они вычистили оружие и начали приготовлять патроны. Один из них принес наше орудийное ядро, другой несколько нарезных пуль, из которых сейчас же начал лить пули для своего ружья. Из каждой нарезной пули выходило шесть ружейных пуль.

В этой сакле пробыл я не более пяти дней. В одно утро шапсуг-великан, расковав меня и, как прежде, повязав мне на шею веревку, повел в сопровождении другого шапсуга вверх по ущелью, орошенному рекой Иль. Всматриваясь в знакомые вершины гор, я догадывался, что меня ведут опять к прежнему моему хозяину Ибергаму. Так действительно и случилось. Меня встретили те же самые марушки.

— Степан, Степан, — говорил Ибергам, — кушай якши? Тутюн якши? Пуф-пуф якши?

У Ибергама мне пришлось прожить много дней. Отправляясь с целым семейством в поле на работу, он брал иногда с собой и меня, заставляя носить в одну кучу сжатые снопы жита; иногда водил меня в ближайший лес собирать груши, но чаще оставлял дома прикованным к стене и закованным в кандалы, под караулом мальчишек.

— Прими нашу веру: ты будешь мне вместо брата. Я буду любить тебя; не буду заставлять работать: если сам захочешь работать, работай, а не хочешь — сиди дома. Я дам тебе лошадь, корову, выдам за тебя дочь; мало одной жены — куплю тебе другую. А то видишь: ты сидишь в цепях; тебе трудно, да и я сколько работы упустил через тебя. Теперь время рабочее: дома сидеть и караулить тебя мне нельзя, надо убирать хлеб. Русские, видно, тебя не выкупят. Лето кончается, а о тебе никто и не наведывался. Присягни, что ты не уйдешь, перемени веру, и я тебя раскую — так говорил мне в один прекрасный день Ибергам, сидя со мной и с переводчиком, беглым молодым солдатом, под тенью стоявшего во дворе сарайчика. — Ты теперь мой, я твой хозяин, — продолжал Ибергам, когда я на все его убеждения отвечал решительным отказом. — Я что захочу, то с тобой и сделаю. Я убил здесь одного из моих товарищей, а потому мне здесь оставаться нельзя, и как только уберем хлеб, уйдем дальше в горы: там я тебя и продам кому-нибудь, а то променяю тебя туркам.

— Куда он ведет меня? — спросил я переводчика, когда Ибергам после нашего разговора повел меня со двора.

— Он заставит тебя на огороде работать, — отвечал переводчик.

Пройдя аул, Ибергам привел меня в огород, засеянный кукурузой, и заставил оббивать ее. Солнце уже закатилось: два раза бросал я кирку, выбившись из сил, а Ибергам все понуждал меня работать, угрожая нагайкой. Наконец, работа прекратилась. Той же самой дорогой Ибергам привел меня домой и, заковав, оставил на ночь во дворе прикованным к стене сакли.

На другой день, с рассветом, Ибергам со всем своим семейством, взяв с собой и меня, пошел опять в огород оббивать кукурузу. Вечно будет памятен мне этот день. Не довольствуясь ударами нагайки, Ибергам колол меня кинжалом, если я, изнемогая, на минуту переставал работать. По просьбе жены своей, он дал мне некоторое время отдохнуть, но зато, отправляясь домой, навьючил на меня всю выбитую за целый день траву, и лишь только я останавливался и сбрасывал с себя ношу, бил меня нагайкой. Кое-как дотащил я траву до сакли. Приковав меня опять к сакле, Ибергам вернулся наутро в веселом расположении духа, расковал меня, ввел в саклю, дал кусок баранины и, сев возле меня, начал рассказывать о том, что шапсуги покупают меня для обмена на своих пленных. Желая разговор свой сделать вполне для меня понятным, он взял семь палочек, положил одну из них отдельно, а прочие шесть рядом и, указывая на каждую, говорил:

— Шапсуг, шапсуг! Чааля, чааля, чааля, марушка, гайда! Степан гайда!

Ибергам прибавил, что меня купят через три дня.

На ночь он опять приковал меня вне сакли, но дал на этот раз ковер, подушку и одеяло.

Ночь была лунная. Я не спал. Когда все стихло, из-за угла сарайчика кто-то быстро пробежал и скрылся за углом кунацкой сакли (кунацкой называется сакля, где принимают гостей), откуда стал высматривать и тихонько подошел ко мне. Видя, что я не сплю, незнакомец погрозил мне пальцем и начал осматривать цепь. В эту минуту хозяйская собака с лаем бросилась на него, и он исчез. Вслед затем выбежал с винтовкой Ибергам, обошел кругом сакли, осмотрел двор и лег возле меня.

Утром он сказал, что меня хотят украсть и продать абадзехам, а потому если кто-нибудь ночью подойдет ко мне, то чтобы я закричал.

Прошло три, четыре, пять дней, а Ибергам ни слова не говорил об обмене. Я сам спросил его.

— Не продам я тебя шапсугам, я тебя продам лучше русским, — был ответ.

— Толмач, толмач! — закричала дочь Ибергама, указывая на проходившего мимо дверей сакли уже знакомого мне переводчика, вслед за которым прошли два пожилых шапсуга, ведя за собой верховых коней.

Джеиба, жена Ибергама, встретив гостей и привязав во дворе их коней, ввела в кунацкую. Туда же приказали идти и мне.

— Здравствуй, брат, — сказал мне переводчик, — вот и еще увиделся с тобой.

После расспросов, каково мне живется, он со слов старика-гостя, с отбитым русской пулей носом, передал мне, что два сына этого безносого старика и один сын старика, рядом с ним сидевшего, взяты на Кубани в плен и теперь находятся в Черноморском отряде генерала Бабича. Потому отцы приехали купить меня у моего хозяина и обменять на своих сыновей.

— Они привезли тебе бумагу, — продолжал переводчик, — ты напиши письмо генералу Бабичу и проси его, чтобы он отдал за тебя трех человек их пленных.

Мне дали клочок бумажки. Заостренная палочка заменила перо; напитанная каким-то черным составом и намоченная в воде тряпочка исправляла должность чернильницы.

Я начал писать. До тех пор молча стоявшая у дверей сакли дочь Ибергама быстро заскочила в саклю и, вырвав у меня бумагу, начала кричать на переводчика.

— Она не позволяет писать без хозяина, — сказал переводчик и пошел за ним.

До вечера мы сидели в кунацкой, поглядывая друг на друга. Изредка безносый старик напоминал мне о том, что купят меня для обмена на своих пленных и скоро отвезут к русским.

Ночь разлучила нас. Гости остались ночевать в кунацкой, а меня отвели в саклю хозяина.

На другой день пришли в саклю Ибергам, Гатуля и переводчики. По приказанию Ибергама на том же клочке бумажки со слов