Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

По уходе косого шапсуга взявшие меня в плен сняли с меня сюртук, панталоны, фуражку и, дав мне закусить паастой (каша), повели в соседний двор. Здесь заковали ноги мои в цепь, посадили меня на арбу, запряженную парой волов, и под конвоем повезли к горам, сопровождая поезд песней и выстрелами (не помню слов песни, но она состояла из двух почти однозвучных слов. Шапсуг, сидевший со мной на арбе, начинал петь первое слово песни довольно протяжно; по окончании этого слова он делал выстрел; ехавшие верхом живо подхватывали окончание слова, прибавляя к нему другое, делали выстрел и т. д.). Конвой состоял из пяти гнавшихся за мной шапсугов, и все они, исключая одного, сидевшего со мной на арбе, были верхом. Тот, который ехал впереди арбы, заезжал по пути во все кутаны (хутора) и в ближайшие от дороги аулы, откуда возвращался с толпой мужчин и женщин, которые принимались рассматривать меня, дотрагивались иногда до головы моей, удивлялись моим волосам (горцы бреют голову); но более всего их занимали мои походные, с длинными голенищами сапоги. После этого первого осмотра начинался другой: с арбы снимались все мои вещи, показывался саквояж и все, в нем находившееся, и в заключение один из конвойных сжигал спичку.

Меня привезли в аул Эмпсихиако, за Кубанью. Подъезжая к нему, передовой ускакал; конвойные запели, сопровождая песню выстрелами, и толпа вооруженных шапсугов высыпала нам навстречу, также с выстрелами. Меня посадили в довольно обширном и чистом дворе стоявшей на полугоре сакли, откуда отчетливо был виден весь лагерь Шапсугского отряда.

Было часов семь вечера. Некоторые из окружавших меня совершали вечерний намаз, после чего ко мне подошел невооруженный шапсуг и сел у ног моих. С ним долго говорил один старик.

— Слушай, брат, — сказал мне невооруженный, — они спрашивают тебя, кто ты такой. Стало быть, урядник ли ты, офицер ли ты аль драгун?

— Урядник, — отвечал я.

Лишь только я произнес это слово, как один из шапсугов побежал в саклю и принес мое платье и саквояж.

Все присутствующие, в том числе и переводчик, начали рассматривать принесенное.

— Ты, брат, верно, беглый солдат? — спросил я переводчика.

— Беглый, — отвечал он.

— Давно бежал?

— Да лет пятнадцать будет. Эх, хотелось мне у тебя кой о чем порасспросить, — говорит сквозь зубы переводчик, потупив в землю глаза, — да, вишь ты, вот налево около тебя сидит старик — это, стало быть, князь аула, он мой хозяин; а вот, направо от тебя, молодой — это сын его, стало быть, этого старика. Он кое-что смыслит по-русски…..

Молодой князь, до сих пор чертивший по земле обнаженным кинжалом, начал что-то очень скоро говорить переводчику, махая кинжалом.

— Вишь ты, он бранит меня, — сказал сквозь зубы переводчик.

Посыпались расспросы: о числе в отряде войска и орудий, кто нас привел, кто командует отрядом, будем ли здесь крепость строить, пойдем ли далее или вернемся назад, зачем русские лес рубят и истребляют поля, какое войско: Русское или Черноморское? Не забыли расспросить и о Шамиле, прибавив, что Шамиль хотя и взят в плен, но брат и сын его живут еще в горах.

В продолжение разговора старик-князь нередко напоминал мне о том, что мне теперь нечего бояться русских, что я должен говорить всю правду; за то меня скоро вылечат, а в противном случае убьют.

Стемнело. В отряде начали показываться огоньки. Вдруг взвилась сигнальная ракета и раздался вечерний, зоревой нашего отряда орудийный выстрел. Шапсуги вскрикнули: «Аллах, Аллах!», и некоторые из сидевших даже вскочили со своих мест. Расспросив, для чего в отряде каждый вечер стреляют из орудия, и сказав, что на днях будет сделано нападение на отряд, старик-князь встал и тотчас ушел со двора. За ним последовали и прочие.

— Прощай, брат, прощай, — говорил мне переводчик, подавая руку, — не скучай, пой песни. Тут жить все равно, как в России. — Потом, переговорив с двумя оставшимися при мне шапсугами, прибавил: — Не бойся, брат, они скоро тебя вылечат; они лечат хорошо. Ну, прощай, брат, прощай.

— Прощай, прощай, — отвечал я.

По уходе переводчика, оставшиеся со мной два молодых шапсуга отвели меня в саклю, уже наполненную женщинами и полунагими детьми.

— Тэс, мо тэс (Садись, здесь садись)! — говорил мне шапсуг, указывая на насыпь, сделанную из земли, при входе в саклю с левой стороны.

Я сел у самого огонька, тлевшего под трубой.

Когда, поужинав кашей, шапсуги разошлись, оставшийся со мной показал мне рукой, чтобы я лег на насыпь. Я последовал его совету; но сильная боль в руке заставила меня сейчас же встать.

Кое-как, жестами и отрывочными словами, я дал понять, что мне нужно подложить что-нибудь под руку. Шапсуг принес кусок от одеяла и что-то вроде подушки. Лишь только я немного успокоился и стал забываться, как звук кандалов, в которые я был закован, пробудили меня. В то же время послышалось бряцанье железа вне сакли, и вошел молодой шапсуг, неся на плече довольно длинную цепь. Он сбросил ее возле меня. Другой шапсуг принес между тем топор.

Прорубив в боковых стенках трубы и в противоположной от меня стене небольшие отверстия, оба внимательно осмотрели кольца, цепи, обмотали мне шею тряпкой, один конец цепи, составляющий два размыкающихся полукружия, надели мне на шею и замкнули их, а другой конец продели в прорубленное в трубе и в стенке отверстие и, наконец, завязали на наружной стороне сакли. Когда я лег, мне не оставалось ни одного лишнего вершка цепи, так что голова моя находилась в полувисячем положении. Всю ночь я промучился от сильной боли в руке и от тяжести цепей. Шапсуги тоже не спали: при малейшем звуке цепей они поднимались, раздували угасавший огонь и осматривали меня.

Настало утро. Совершив намаз, шапсуги расковали мне шею и повели в другую, в этом же дворе, саклю. Пробыв целую ночь в цепях, обессиленный от увеличившейся в ранах боли, я поднялся с трудом, еще с большим трудом, едва переступая, в кандалах добрался до сакли, где тотчас лег на насыпь у стены. Старушка принесла мне воды и каши.

Немного спустя ввалились в саклю человек до десяти шапсугов. После обычных приветствий гостям подали паасту и между ними и хозяевами завязался разговор, судя по частым их указываниям на меня, обо мне.

— Эй, слушай, брат, кто ты такой? — спросил меня рябоватый, среднего роста, молодых лет шапсуг.

Вместо ответа я попросил перевязать мне руку.

— Погоди, брат, — говорил он, —