Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Вставай, Иван, и иди скорее. Пока спустишься к аулу — будет поздно.

При этих словах Шелест приподнялся, и слезы градом полились у него из глаз. Сата же была серьезна, угрюма, печальна, но ни голос, ни цвет лица — ничто ей не изменило.

— Прощай, моя родная, моя возлюбленная! Прощай, моя милая кормилица и благодетельница! — проговорил Шелест, не в силах будучи сдерживать своего горя. — Спасибо тебе за твою ласку, за доброе слово, за хлеб-соль. Прощай, Саточка, голубушка!

И он приподнялся… Сата склонилась к нему и приложила губы к лицу пленника. Это был первый и последний поцелуй, который крепил дружбу христианина и мусульманки.

— Прощай, мой добрый Иван, ты хороший человек. Помоги тебе Аллах! Иди скорее…

Шелест почти бегом стал спускаться с горы, оставив Сату на вершине ее. Сколько позволяли сумерки, он некоторое время видел еще ее силуэт, неподвижно темневший на вершине. Наконец он мало-помалу уменьшается, сглаживается и совсем пропадает на темном фоне горы. Когда Шелест спустился к аулу, Саты уже не было видно. Лишь только он стал подходить к ограде аула, навстречу ему из-за разрушенной сакли, приютившейся у дороги, быстро вышла маленькая закрытая черной чадрой женщина. В расстоянии нескольких шагов пленник узнал в ней Хаю. Она что-то тщательно скрывала под бешметом.

— Иван, — проговорила она, — пойдем скорее. — И, схватив его за полу бешмета, Хая с судорожной торопливостью увлекла его за собой. Шелест не мог не заметить как по голосу ее, так и по руке, державшей его за платье, что она вся дрожала как осиновый лист.

— Скорее, скорее, — повторяла она шепотом и еще быстрее увлекала его.

Отдавшись машинально в полное распоряжение своей путеводительнице, Шелест безотчетно повернул голову к аулу, где некогда он служил у сурового Даледа. Там была глубокая тишина. Только время от времени то в одной, то в другой сакле из трубы выскакивали искры огня. Наконец оба миновали аул, взяли вправо и, пройдя еще с четверть версты, остановились у поворота горы.

— Взбирайся на вершину по ложу этого ручья, теперь воды в нем нет, — шепотом проговорила Хая. — Когда взойдешь на гору, увидишь перед собой тропинку. Через час ходьбы будет перед тобой полуразрушенный навес из хвороста. Это место принадлежит одному из наших пикетов. Там теперь никого нет, и ты можешь отдохнуть.

— Возьми это себе на дорогу. — И вынув из-под бешмета четыре чурека, Хая подала их Шелесту.

— Прощай, Иван, дай Бог тебе счастья, — проговорила она и, повернувшись в противную сторону, бегом пустилась к аулу.

Через два дня обессиленный, исцарапанный о камни и самодер (дикий рододендрон) Шелест сидел перед дымившимся костром на казачьем пикете и уныло доедал остатки последнего дружеского приношения Хаи.

* * *

В 1858 году русские войска вошли в Итон-Кале и рядом с ним заложили укрепление Евдокимовское. Шелест был в числе победителей.

Сата, Мажи и все прочие члены семейства Альдама находились в живых и с радостью приняли званых гостей. Не раз Сата приносила Шелесту разные съестные припасы. Шелеста навещала также и мать Саты, Дзада, для которой навсегда осталось тайной участие ее дочерей в побеге пленника.

Семейство покойного Альдама в течение года оставалось одним из преданнейших нашему правительству. Каким образом Мажи и его братья увлеклись смутами 1860 года — трудно решить. Эта задача становится неразъясненной, в особенности потому, что Мажи первый подал голос против Гамзата, препятствовавшего призыву русских в Итон-Кале. Мажи во время тревог в укреплении Евдокимовское всегда впереди, с открытой грудью и с полной готовностью умереть за русских, шел против врагов, тревоживших нас своими нападениями. Говорили, будто Мажи увлекся примером Байсенгура (взбунтовавшего Беной и повешенного близ Хасавюрта), но такого рода увлечение более чем странно.

Гамзат, приобретший заслуженную ненависть Чентынского общества, в конце 1856 года лишился своего племянника, убитого итонкальцами в отплату наибу за его несправедливости. При изъявлении чентынцами покорности русским Гамзат бежал в горы.

По словам кистина Догуша, служившего ординарцем у покойного генерала Слепцова и в свое время лично знавшего Гамзата, последний до назначения его наибом был намек, то есть аскет. Этот сан чрезвычайно почетный в горах. В период своей отшельнической жизни Гамзат пользовался известностью и уважением всех окрестных обществ, жители которых приходили к нему за советом и благословением. По причине каких-то неудовольствий с Шамилем Гамзат попал к нему в немилость, был низведен с сана намека и назначен наибом. В этом назначении таилась и политическая цель: Шамилю нужно было обуздать своеволие чентынцев, которого он опасался. Для указанной цели он не нашел правителя жестче и суровее Гамзата (См.: Волконский Н. А. 1858 год в Чечне // Кавказский сборник. Тифлис, 1879. Т. 3).

По словам некоторых итонкальцев, покойный Альдам умышленно продержал у себя Аслана до ночи и этим подготовил ему погибель. Думают, что если б Альдам знал, что Мажи ему не наследует, он этого не сделал бы.

Сын Аслана, Таут, в 1860 году жил в одном из аулов на реке Acce. Его мать впала в помешательство и после смерти мужа прожила в бедности и нищете всего полтора года.

О дезертире не было ни слуху ни духу. Так как он всем надоел в обществе, то полагают, что какая-нибудь благодетельная рука проткнула его кинжалом и низвергла с крутизны в Аргун.

Волконский Н. А. Семь лет в плену у горцев (1849–1856) // Русский вестник. М., 1882. Т. 159. № 5. Ч. 1. С. 217–284.

Черкесский князь Большой Кабарды

Кто скрывался за этим псевдонимом, так и осталось неизвестным.

Двадцать второго мая 1860 года я вместе с колонной, отправленной из Шапсугского отряда (Шапсугский отряд был расположен при реке Иль и назначался в 1860 году для действий за Кубанью, против шапсугов. Отряд, находившийся под командой генерал-майора Рудановского, стоял верстах в двадцати пяти от Великолагерного поста) на пост Великолагерный (склад провианта при реке Кубани), командирован был в город Екатеринодар за получением из местной почтовой конторы простой и денежной корреспонденции для офицеров и нижних чинов батальона, в котором в то время находился я на службе.

Двадцать третьего мая, получив из почтовой конторы все, что следовало, я в тот же день отправился в ближайшую к Великолагерному посту станицу Марьевскую, к одному из знакомых мне офицеров, у которого в ожидании оказии пробыл до 26 мая.