Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Это обстоятельство сильнее поста заставило Цоука поторопиться отпраздновать свадьбу.
И вот в условленный день повторилась в семействе Цоука та самая история сватовства, которая была с Сатой. Но в настоящем случае сватовство и свадьба были скуднее, беднее и продолжались в доме родителей невесты всего одни сутки.
На свадьбу явилась и Сата вместе с прочими приглашенными женщинами. Она снова увидела Шелеста; но в присутствии посторонних делала вид, будто не замечает его. В продолжение дня ей удалось сказать ему несколько слов только тогда, когда вся молодежь, не стесняясь ни холодом, ни ненастьем, пустилась в джигитовку. Сата, проходя по двору под предлогом взглянуть на удаль чентынцев, остановилась у ворот ограды, за которыми находился Иван, выжидавший удобного случая сказать несколько слов своему другу.
Когда чеченка увидела, что вблизи никого нет и что никто их не может подслушать, она, смотря совершенно в противоположную сторону, вполголоса сказала ему:
— Здравствуй, мой хороший Иван. Не печалься. Для тебя очень полезно, что Хая будет жить в Халдыхырое. Увидишь! У меня план готов для твоего освобождения; потерпи немного и жди меня; я скоро прибуду к родителям на довольно продолжительное время.
Шелест не успел ответить ни слова, потому что Сата быстро отвернулась от него и пошла обратно в саклю.
В этот раз пленник имел возможность лицом к лицу встретиться со своей благодетельницей. Как сильно изменилась эта женщина в такое короткое время! Лицо ее побледнело, похудело; в одежде и на теле не было той чистоты и опрятности, которыми когда-то, в семействе своем, она всех удивляла. Неизменными остались ее постоянная добрая улыбка и приковывавшие глаза. Эти глаза теперь стали еще привлекательнее, потому что, удержав при себе блеск, приобрели более неподвижности. Жаль одно: влияние дыма весьма было заметно на слегка опухших веках.
Хаю увезли в Халдыхырой. Вот когда стало Шелесту вполне тяжело. Бывало, в скучную длинную ночь сидит он в своей каморке, а слеза так и набегает. Недели казались ему месяцами. Все ждет он не дождется весны; и сдается ему, что еще сто лет осталось до наступления ее.
Но весна настала. Снова забушевала река, раздался Аргун так, что ни проходу, ни проезду нет. Около половины июня имам воззвал к народу, и все засуетилось. Все, кто только мог носить оружие, стали собираться в поход.
Через два дня Чентынская сотня была готова. Собрав массы горцев, давно жаждавших добычи, Шамиль отправился в Кахетию.
Последствия этого набега, сопровождавшегося рядом несчастий для Кахетии вообще и в частности для семейств князей Орбелиани и Чавчавадзе, известны. Недолго были в отлучке мужья, братья и отцы тех женщин, попечению которых в их отсутствие были предоставлены сакли и целые аулы. В половине июля оставшиеся в домах своих горцы, с нетерпением ожидавшие развязки набега, с восторгом приметили на хребтах отдаленных гор длинные вереницы своих героев, нагруженных разного рода добычей. Перепало тут немало награбленных вещей и в руки Цоука и семьи Альдама (в числе других вещей в семейство покойного наиба явились с того времени самовар, чайники медные, фаянсовые тарелки и прочая утварь.
По словам Мажи, с того дня они стали употреблять чай и угощать им почетных своих посетителей). Почти все горцы возвратились домой целы и невредимы. Шелест с высокой Дышнынской башни видел на отдаленном поперечном хребте, идущем по направлению от Тушетии к Андии, вдоль Лезгинской линии, караван с именитыми пленницами. Конечно, он не знал, кто это такие, но нечего было задумываться о том, с охотой или поневоле следовали они в резиденцию имама. В то время когда в ауле радости и восторгам не было конца, у него одного, быть может, щемило сердце. Крепко грустно стало ему, жутче прежнего…
Не прошло и месяца со дня возвращения партии из набега, как Сата явилась в дом родительский, чтобы принести, по обычаю, благодарность за счастливо устроенную судьбу.
Все встретили ее с распростертыми объятиями. Но русский пленник был счастливее всех. Он решительно земли не чуял под ногами. Он ждал удобной минуты, чтобы высказать и дать понять своей бывшей кормилице все неподдельное удовольствие, всю радость, внесенную в его сердце прибытием ее.
Уже около недели прошло с того дня, как Сата временно поселилась у своих родителей. Теперь свидания и разговоры ее с Шелестом не происходили украдкой, как это прежде, во-первых, потому, что Сата-женщина имела более прав, чем Сата-девица; а во-вторых, потому, что Цоук, выдав замуж обеих своих дочерей, стал еще более доверчив к своему батраку. Впрочем, и Шелест вполне заслужил это доверие после пяти с лишком лет своего плена. Цоук теперь не смотрел на него, как на чернорабочего и гяура: он видел в нем человека, более или менее преданного ему, и умел ценить ту признательность, которую выражал ему русский за ласковое с ним обращение. Иван скажется его жене и отправится в ближний аул за какой-нибудь нуждой для своих хозяев. Иногда он уйдет с утра и явится только к вечеру. Хозяева не вымолвят ему ни одного упрека.
— Что ни говори, — твердил Шелест впоследствии своим ротным товарищами, — а сказано: «Свет не без добрых людей». Так оно, значит, и выходит.
Далед, у которого был куплен Шелест, имел, в особенности в последнее время, все сведения о своем бывшем батраке. Сильно жалел он о том, что лишился такого работника. Да делать нечего; он только кусал губы и угрюмо покачивал головой.
Однажды после небольшого дождика был прекрасный прохладный вечер. Цоук, крепко состарившийся в последние годы, скуки ради, пошел посидеть во двор одного из соседей, где на камнях уже прохлаждалось довольно много горцев, строгавших палочки, чертивших пальцем разные йоты и отплевывавшихся на все четыре стороны.
В это время Шелест пригнал хозяйскую баранту и загонял ее в дойный хлев. Работницы Цоука, собрав свои дойники и засучив рукава, принимались за дело.
— Что, Иван, устал? — спросила Сата пленника в то время, когда, загнав овец в хлев, он притворил за ними ворота и, ударив рукой об руку, проговорил: «Шабаш!».
— Нет, отчего тут устать. Нешто труд велик?
Сата улыбнулась и ближе подошла к нему.
— Слушай меня, Иван, — сказала она вполголоса. Шелест по предчувствию весь обратился в слух. — Довольно тебе перебиваться тут, — проговорила она. — Как ни хорошо мне бывало с тобой в нашем доме и