Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Побрели мы по Линии, где были казачьи посты с казармами. На посту спросили, не будет ли опасно. Казаки нас очень не обнадеживали, но и не пугали. А нам деньги для дома нужны были и, ничего не поделать, мы продолжали путь. Миновали мы пост и не очень от него далеко встречаем трех конных кабардинцев. Один из них был как будто из беглых русских солдат. Тогда в войсках служили по 25 лет; служба была трудная-трудная, и многие убегали из войск к кабардинцам в горы. Легче, им казалось, повиноваться кабардинцам, чем служить, и делали у Кабарды все, что заставляли: одни работали у хозяев дома, другие, как дураки, разбойничали вместе с хозяевами. Все трое, коих мы встретили, были на лошадях разных мастей, и у русского была белая. Он, поравнявшись с нами, сказал:
— Здравствуй, знакомый!
— Здравствуй, — ответил отец.
— Дай табаку на трубку.
В те поры курили из черепичных и глиняных трубок.
— Я не курю, — ответил отец.
— Огня дай!
Спичек-серняков еще не было тогда, а носили курящие с собой «кресало»: камешек кремневый и стальное «кресало», чтобы выкрошить о камень искру на губочку и разжечь трубку.
— У меня нет огня, — отказал отец, чтобы они более не приставали.
Брат мой, как мы были в Титоровской, пас баранов и с мирными кабардинцами разговаривать по-кабардински научился. Вот он услышал теперь, как кабардинцы эти повели между собой речь про нас.
— Старого надо «пупче» (убить), — говорят, — а молодых забрать.
Брат это понял, закричал «караул!» и бросился бежать назад, и отец тоже, а те двое погнались за ними, выхватили шашки, которые так и засверкали на солнце. Я шашек ранее не видела и подумала, что это они с ножами погнались за моими родными. После я узнала, по возвращении из плена, что отец тогда обрезал себе большой палец, как схватился за шашку нападавшего на него, и палец у него на всю жизнь остался культявый. Все же они уцелели и добежали на пост. У наших не было с собой никакого оружия, только были косы, да и то снятые с «кистей» (с ручек), и они ничем обороняться не могли… Я стояла ни жива ни мертва с испугу. Возле меня остался русский и все меня потихоньку плетью по голове похлестывал да приговаривал:
— Стой, стой, не беги; мы тебе баранчука (жениха) найдем.
Была у меня думка тоже оборотиться на пост, коли будут отца рубить, да вижу, что кабардинцы, отогнав его, вертаются, я осталась.
Вот они двое подхватили меня под руки и разом подали русскому на лошадь, и мои руки продели под его подмышки, и он схватил их крепко-крепко, чтобы я не упала, да и пустились все прочь с дороги. Дорога, по которой мы шли, была «на обед» (к югу), а они свернули на восход и в траву, чтобы не так было видно нас. Травы были большие, выше пояса, густые-прегустые, и по этой траве росли и терны, и глоды (шипшина колючая), которые мне уцепляли за ноги и рвали кожу. От страха я сначала не чуяла боли, а только, как одумалась, почувствовала, как больно ногам. Бежали шибко и, не знаю, через сколько часов, так, должно быть, за 15–20 верст въехали в лощину-балку.
Молча меня, как собаку, свалили наземь, и я подумала, что станут тут надо мной надругаться. По дороге я растеряла всю свою одежду: и подшальник, и кофту, и башмаки, и даже юбку. Осталась я в одной рубахе, подпоясанной поясом красным плетеным (по-российски), как кушак, широким, или ручником. И лежала я почти без памяти.
У них, у троих, оказалось четыре бурки и четыре шапки. Они пересадили меня на лошадь кабардинца, который накрылся буркой, и я попала под бурку; опять мои руки держали в чужих подмышках. Мне было и тяжко, и жарко под буркой, и от тела кабардинца грело, и от лошади грело, и солнце грело в последних днях мая. И опять полетели мы шибко; я на лошади посредине, а двое тех по бокам. В бурке была дырочка, как будто от кинжала. Я было хотела эту дырочку прокусить, чтобы хоть немножко ветерок до меня дошел… В нее я увидела вдалеке стадо скотины. Думала, не примечу ли пастуха, я бы ему закричала «караул!» и кинжала бы не побоялась. Но пастух так и не встретился, да и скотина была не наша — буйволы, значит, и земля была уже не наша, а кабардинская. Еще я пока все надеялась, что будет погоня за нами, если отец живой с братом добрели до поста.
Проскакав еще одну-две балки, попали мы в лес, и наших следов не стало видно. Лес-то был чинаровый, густой, из толстенных деревьев, без травяного покрова. Как нашли они чащу, так остановились, и я подумала: «Ну теперь мне конец!». Солнце было уже на закате, а жажда у меня была пребольшая, инда на губах заструпело от сухости, и я думала, что умру. Но не дал мне Господь умереть, а «пустил бедного Никиту на волокиту»!
Вот послышалось, что кто-то лес рубит, и кабардинцы испугались, потому и своих тоже боялись, чтобы не доказали на них. Один из них пошел осмотреть дорогу и узнать, кто был еще в лесу.
Меня ссадили на сухие листочки и дали мне кусок «пышки». От сухости в горле я ее есть не могла и спрятала под рубаху. Когда вернулся досмотрщик, то принес лесных яблок и дал всем и мне два. После яблок кисленьких я стала чувствовать слюну во рту, и мне чуть полегчало. Бедные кони от жажды глодали кору деревьев. После часового тут отдыха дали мне шапку и бурку, причем тот русский сказал:
— Надевай бурку, — кинув ее и шапку, затем говорит: — Седай на лошадь.
И мне было чуть отраднее, что