Фамильяры ведьм - Стейси Холлс
К тому времени я уже потеряла первого ребенка, но это явление было еще хуже. Зарыдав, я сбежала в столовую, куда пошел следом за мной Ричард, оставив мисс Фонбрейк со сцепленными распухшими пальцами в зале.
– Мне не нужна нянька, Ричард, – дрогнувшим голосом сказала я мужу.
– Предпочитаешь одиночество? Флитвуд, тебя пугают даже доспехи.
– Уже нет. – Горячие соленые слезы текли по моим щекам, я плакала как ребенок, которым и была. Мой муж не видел во мне хозяйку дома. – Я не дитя, Ричард, – всхлипывала я.
Если бы только я могла подойти сейчас к той испуганной девочке, я бы встала перед ней на колени на турецкий ковер и взяла ее холодные ручки в свои. Если бы только я могла вернуться на несколько лет назад и предупредить, что все будет еще хуже, прежде чем наладится, но наладится обязательно. Поверила бы я сама себе?
От воспоминаний о грубых розовых руках мисс Фонбрейк и ее одутловатом рябом лице меня до сих пор подташнивало. Она провела с нами восемь месяцев, и за это время я выкинула два раза, один за другим. Когда начиналось кровотечение и я умоляла ее ничего не говорить Ричарду, она решительно выходила из комнаты, чтобы доложить хозяину. Ричард взлетал по лестнице и находил меня скрючившейся на кровати, поскольку от боли меня снова и снова складывало пополам. Мне не хотелось, чтобы он видел мою никчемность, становился свидетелем того, как рьяно ребенок сопротивлялся моему материнству. Когда случился первый выкидыш, еще до мисс Фонбрейк, мы с мужем прогуливались по длинной галерее, говорили о том, чтобы заказать наши портреты, как вдруг я ощутила внизу странный рывок, и мне показалось, будто чрево разверзлось. Я не понимала, в чем дело, не догадывалась даже, что была в тягости, и Ричард уложил меня в постель, вымыл теплым полотенцем и покормил бульоном и марципаном. Он был печален, но и обрадован, что мы смогли зачать.
– К Рождеству у нас будет малыш! – Он улыбнулся, и я тоже слабо улыбнулась в ответ, поверив ему.
Я почти не чувствовала боли, только тоску и любовь. Но потом прибыла мисс Фонбрейк, и это время было наполнено великой болью, и еще большей тоской, и виной, и несчастьем.
В третий раз было хуже всего. Ричард был в отъезде, и я играла с Паком на лужайке возле дома, таскала его, держась за палку, которую он держал в зубах. К тому времени мой живот стал огромным, словно я проглотила шар. Посередине появилась темная полоска, и в своей наивности я полагала, что по ней разойдется кожа и оттуда вынут дитя, когда оно будет готово появиться на свет. В тот день я несколько раз падала, игривый Пак наскакивал на меня, лизал мне лицо, и я радостно смеялась, хотя вся перепачкалась и промокла. Помню, как смех застрял у меня в горле, когда я увидела мисс Фонбрейк, наблюдающую за мной из окна столовой. Долго потом радость не возвращалась ко мне, поскольку тем же вечером, пока я переодевалась ко сну, снова начались боли и не прекращались три дня. Приехал лекарь, Ричард вернулся из Йоркшира, и помню, как в мутной болезненной темноте из меня что-то выползло и повитуха взяла за ноги нечто напоминающее белого кролика. Две недели я не вставала с постели, а фигура мисс Фонбрейк маячила в углу враждебной тенью. Однажды она исчезла и вернулась вместе с Ричардом, который впервые за время нашего брака повысил на меня голос:
– С чего тебе вздумалось кататься по лужайке, будто животное? Позволять собаке топтать тебя? Флитвуд, ты как будто нарочно ребячишься и не стремишься стать матерью.
С тем же успехом он мог бы назвать меня убийцей. Будь возле моего нетронутого хлеба нож или раскаленная докрасна кочерга в камине, я бы вонзила их в бледную грудь мисс Фонбрейк и доказала мужу его правоту. Заметив, какой гнев она разжигает во мне, как я начинаю скрипеть зубами, лишь только она входит в комнату, Ричард наконец соблаговолил избавиться от нее, рассудив, что выкидыш связан с ее присутствием. Я не разделяла это мнение, однако не считала его и полностью ошибочным. Как я страшилась рябого лица горничной, появлявшегося каждое утро в дверях, когда она приходила одевать меня, как ненавидела приглушенные доверительные разговоры, которые она вела с моим мужем, со слугами. Я не успевала рассказать Ричарду о том, как прошел мой день, – она опережала меня; не успевала встретить его у двери – она принимала у него плащ. Если бы она могла выносить для него ребенка, то, без сомнения, оказала бы эту услугу. В тот вечер, когда Ричард дал ей расчет, я нашла у себя под подушкой какашку Пака, выкопанную из земли и принесенную на верхний этаж ее потрескавшимися распухшими руками. Никогда больше у меня не было компаньонки – это все равно что иметь сестру, которая тебя ненавидит.
На полпути от Падихема моя лошадь, шедшая размеренным шагом, внезапно остановилась и, прежде чем я сообразила, что происходит, начала пятиться и вставать на дыбы, кося глазами и раздувая ноздри. В окружении деревьев, хором шелестевших листьями, поначалу я не поняла, что ее испугало. Я знала, что она боится оленей и даже косуль, поскольку это была не охотничья лошадь. Потом мое внимание привлекло движение впереди. На дороге замерла рыжая лисица, крупная, как молодая лань, и такая же изящная. У меня было всего мгновение, чтобы окинуть взглядом ее заостренную мордочку, приплюснутую спину, замерший в воздухе вытянутый пушистый хвост. Помню, что, прежде чем упасть, удивилась, как она безразлична к нам, словно мы застали ее в каких-то раздумьях.
Моя лошадь снова вскинулась, и последнее, что я увидела перед падением, были укоризненные золотые глаза животного. Я с треском ударилась о землю, подвернув левое запястье и получив целую гамму ощущений: боль в руке, сырая земля подо мной и нарастающее предчувствие, что лошадь меня вот-вот растопчет –