Жюль и Джим - Анри-Пьер Роше

– Они хорошо со мной обращаться, как с дама. Джим то же самое. Но это другое, и я не хотеть, чтобы они видеться. И они, может, захотеть заменить Джим.

Одиль по-прежнему училась у Джима, весьма привлекательным для него образом. Она появлялась когда хотела, сама с собой смеялась над мирозданием и рассуждала вслух. Им хотелось бы записать то, что она говорила, но ее присутствие все опрокидывало и не давало им этого сделать.

Одили и Джиму захотелось провести две недели у моря. Одиль решила прихватить Жюля, Джим был этому рад, а Жюлю только того и надо было.

Они весело сели в поезд и вторым классом, поскольку третьего не было, доехали до Амстердама, который показался им забавным, особенно серьезные кафе. Никогда раньше Одиль с Жюлем не орудовали такими крупными костяшками домино.

Агентства уже ничего не могли предложить у самой воды. Джиму пришлось два дня колесить на велосипеде вдоль берега, пока он не нашел домик, о каком можно только мечтать: стоящий уединенно, затаившийся среди дюн, пригнувшийся под ветром, белый снаружи и внутри и без мебели.

Вернувшись за полночь в их маленькую гостиницу, Джим вскарабкался по лестнице-трапу в номер, напоминавший каюту, и увидел Одиль, которая спала ангельским сном, подложив под голову его аккуратно сложенную пижаму.

Свет разбудил ее.

– Я хорошо себя вести, спать совсем одна.

Жюль, войдя, поднял палец:

– Потому что я не хотеть тебя в моя постель.

– Ты глупый, – сказала Одиль. – Ты не понять, я хотеть меня в твоя постель, потому что я не иметь мои зверюшки, а я не любить спать совсем одна… но я хорошо себя вести для Джим!

– А я, может, нехорошо себя вести! – сказал Жюль.

Она сделала ему страшные глаза.

Они обустроились в домишке, взяли напрокат два матраса, три стула, стол и кастрюли. Одиль и Джим спали внизу, в единственной большой комнате, Жюль – на чердаке. Маленькая кухонька служила и ванной, где они мылись в тазу.

Одиль оказалась хозяйственной, на свой лад. Она два раза в неделю мыла пол, не жалея воды. Потом бросала на него шкурки от инжира, банановую кожуру и косточки от персиков, на которых они ночью поскальзывались.

– Это не грязно, – говорила она. – И я иметь право, потому что я мыть.

Жюль и Джим, дымя трубками, шли на рынок. Возвращались с корзинами овощей и с молоком. Это был час, который они проводили вместе. Приходили рыбаки, предлагали рыбу. Одиль встречала их в пижаме с большой прорехой на заду и рассказывала им невероятные истории, в которых они ни слова не понимали. Эту троицу называли здесь тремя дурачками, но вообще к ним относились хорошо.

Поначалу жизнь была райской. Одиль только и делала, что развлекалась. Джим по ночам окунался в белокурые волны, днем – в морские. Жюль часами играл с Одилью, затем работал над романом у себя на чердаке, поставив стул на люк, который туда вел, чтобы уберечься от ее набегов.

По утрам Жюль приносил Одили и Джиму в постель кофе с молоком и тосты, намазанные маслом. Он думал, что эта прелестная, но сполна насыщающаяся собой любовь будет недолгой. Ночи Одили все больше принадлежали Джиму, а дни – Жюлю.

Джим иногда выходил к столу усталым, и Одиль бывала с ним нелюбезна.

Поскольку Жюль не становился на ее сторону, она сердилась на обоих, называя их «буржуями, бездарностями, никудышными писаками». Они смеялись. Жюль отвечал:

– Наверное, ты права. Мы делаем что можем.

Одиль получила кучу писем из Парижа и с родины. Она ничего не рассказала, но после этих писем сделалась суровой к Джиму и Жюлю.

Однажды она захотела купить у рыбаков шесть крупных живых омаров, чтобы с ними играть. Прекрасно, но дорого. Джим объяснил, что их скромный бюджет от этого пострадает. Она разозлилась и упрекнула его в скупости. Она не боялась скромной жизни, но привыкла, что время от времени появлялись деньги на ее прихоти. Она играла на бегах, по почте, в Париже и в Лондоне.

Пришла прачка, потерявшая белье. Одиль яростно за нее заступилась.

В то утро, когда они пошли к морю, она, как всегда, шлепала вдоль воды. Но она уходила все дальше по длинному пляжу, потом превратилась в точку на горизонте и скрылась. Жюль и Джим пообедали и поужинали без нее, поначалу не слишком тревожась, поскольку Одиль, даже расшалившись, не утрачивала осторожности.

Вечером в дверь тихонько постучали. Два жандарма привели Одиль в купальном костюме. Она дошла до курортного городка в часе ходьбы от них, расхаживала там полуголая, что было против правил, и собирала толпы. Полицейские согласились на этот раз не отправлять ее на ночь за решетку, но в следующий раз Жюлю и Джиму придется отвечать за такие нарушения: их ждет штраф и высылка.

Одиль нисколько не смущалась и живо интересовалась рассказом, который Жюль ей переводил. Младший из жандармов сказал: «Она не в своем уме – или очень себе на уме». Они ушли.

Одиль в свой черед, словоохотливо и со смехом, рассказала о своей выходке. Она заходила в магазины игрушек, разговаривала с детьми. И заключила так:

– Приличные женщины в город некрасивы и ревновать, потому что мужчины смотреть на меня. Они говорить: надо посадить цыганка в тюрьму.

Больше к этому не возвращались. Но Одиль иногда внезапно объявляла войну обоим друзьям.

Однажды, возжаждав мести, она всерьез стала покушаться на добродетель Жюля и не преуспела в этом. Джим ничего против не имел. Он свою долю получил и теперь готов был перебраться на чердак.

Одиль решила их отравить. Когда они приступили к роковому омлету, она сказала:

– Вы не находить у это странный вкус? Вы не остерегаться ваша кухарка? Вы ее топтать. Вы не понимать, она злится? Она добрая, она говорить вам: перестаньте это есть!

Их все же пронесло.

Ни шатко ни валко вторая неделя подошла к концу. Они проехали через большой город, где Одиль купила четыре пары сабо. Жюль и Джим неосмотрительно оставили ее одну с мороженым у витрины магазина. И застали негодующую, в ее испанской накидке, со связкой сабо на плече. Она стояла в окружении зрителей, будто уличная певица, и вежливо им выговаривала:

– Чего вы хотеть от меня? Почему вы на меня смотреть как на зоологическое животное? Вы никогда ничего не видеть? Вы невоспитанные! Если вы продолжать, я позвать жандармов. Что во мне странно? Нос? Рот? Плащ? Сабо? – И она показывала на них