Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Воду брали в речушке, возле коей стоял аул. Заберем с кабардинкой котел, да кумган медный, луженый. На палке и натаскаем воды вдвоем на всех. Большого расхода не было на воду, только для мытья и питья. Скотину не поили дома, она вся паслась в лесу, лишь баранов пригоняли на ночь в аул. Стирки белья почти не было ни у них, ни у меня. Воду грели к ночи и тогда мылись и окачивались во дворе, а белья не меняли. Кое-когда я мыла летом свою рубаху и сама оставалась в кафтане, пока рубаха высохнет на солнце.

На зиму дров не припасали, а только дубовых листьев для корму баранов и топки. Зимы холодной не было вовсе. Топку я носила им и раз занесла не в свою саклю, и снова бранили, что я непонятлива. Горько мне стало, пошла я за саклю и громко заголосила навзрыд. Они услышали и собрались уговаривать:

— Не плачь, твой в Урусь пойдет, — говорила старуха, — не в этот год пойдет, не на второй год пойдет, а там, после, пойдет.

Должно быть, они уже прослышали, что скоро войне конец, а мне не известно ничего было.

* * *

Не спознала я, когда успели они договориться и продали меня третьему хозяину. Только в один день присылает новый — третий — хозяин за мной своего холостого сына для перевоза в аул, куда-то еще дальше.

Он сказал:

— Собирайся, Муляхан! Наша будет звать тебя «Перин». Поедем в Урусь!

В какое время деньги были заплачены, не догадалась я, и только после у хозяйских дочерей спроведала, что за меня взяли всего добра, с сундуком и шашкой под серебро, почти 700 рублей.

Поехали куда-то к морю, и я сидела на седле впереди, а сын хозяйский сзади на кульшах лошади и держал меня, немного обняв. Дорогой он стал было заигрывать и по-бесстыдному прижимать. Приехав в лес, под чинары, велел мне слезать:

— Выпсих.

Поняла я, что нехорошее он задумал, и заголосила, зарыдала. Тут-то Бог меня и не оставил, а послал случайного пешего кабардинца с топором. Мой хозяин посовестился его, не сел уж сам на лошадь, а повел ее со мной в поводу.

Осерчал он тогда на досадную встречу, потому что хотел надо мной надругаться, а Бог-то и не попустил этого.

В новом ауле оказалось большое хозяйское семейство из отца, матери, двоих сыновей женатых (по две жены), холостого сына и двух девок — дочерей. Девочки были говорючие и меня жалели, и порассказала я им, как брат их хотел надо мной надругаться. Они и смеялись, и плевали, и ругали его за то, что хотел опоганиться, связаться с русской девкой.

Снова я поселилась в женской сакле, и была мне дана опять та же работа у жерновов. Свобода мне была тут полная. Ознакомившись с местами, стала я ходить в лес, нашла там местечко для молитв. И опять мне становилось легче после молитв, как будто с кем погуторю. Здесь тоже девки уговаривали меня молиться по-ихнему, да я отказалась. Молятся они три раза в день, но только больше старики и старухи, молодые же не молятся никогда, и меня оставили в покое.

Устройство сакли было одинаково с прежними аулами.

Девки эти были много более работящие, чем в первых аулах и, видимо, были побогаче тех. Они работали и сапоги, чизмы (теплые валенки), шапки, седла и ткали или плели золотой шнур.

Пища была такая же, как и везде, и тут тоже я ела мясо лошадиное, как узнала о том у этих хозяев случайно. Копченая кобылятина сладкая на вкус; ну прежде ела, так думала, что баранина. Ребрышки круглые, белые, жирное мясо, красное, как хороший окорок.

И тайком, с голоду, я отрезала его себе кой раз; чуть припеку на огне и поем хоть без хлеба или каши. Была молодая я и кушать хотелось не два раза на день, как у них завелось. Случилось мне как-то отыскать мясо, завернутое в кожу. По шерсти кожи домекнулась я, какое это мясо, и разглядела лошадятину, да было уже поздно. Что делать, едят же люди, хотя и некрещеные. Лошадь ведь только что Богом не благословенная, а скотина чистая и ест сама все чистое, сено да овес или пшеницу, не как свинья. После, у себя, узнала, что наши при болезни и молоко кобылье пьют, по нужде тоже, и поуспокоилась. Ели иногда они и буйволятину, если мужчины уворовывали где и пригоняли в аул. Составлялась вечеринка, и на ней были одни мужчины со всего аула, а женщины только той сакли, хозяева которой пригнали быков.

Повидала я и ихние обычаи немного. Девки и ребята попевали песни, но мало, а чаще при свадьбах и играли на чем-то тогда.

Свадеб было много, и на них шла стрельба и скачку на лошадях делали.

С детьми они добрые и бьют их редко, и то матери. Грудью кормили трехлетних даже ребятишек.

Припоминаю, что сюда, к третьему хозяину, как-то привели еще одного купленного, закованного пленника Ивана Черноморского. Он был у нас недолго; и его скоро сменяли или выкупили; я же осталась. Выходит, Бог хотел, чтобы я еще потерпела, и я терпела. Мы было сначала с Иваном хотели убежать, и дед-пастух из беглых солдат все подманивал нас нарочно.

Дед говорил Ивану:

— Я как буду на ночь тебе оковы запирать на замок, так или ключ оставлю, или совсем не запру, а хозяину скажу, что, мол, запер или там ключ потерял… Вы же в ту ночь бегите.

Мы не поверили деду, сомнителен он нам был.

* * *

Скоро, под конец третьей зимы, стали все по аулам собираться на войну с русскими. Один сосед в те поры хвалился, что он один всех русских «пупче». Мне же досадно стало на его слова, и я крикнула, что-де тебя первого русские убьют, — так и случилось. На третий день, по выходе жителей на войну, привезли этого соседа, раненного в бедро.

Он все мне горевал да жалился:

— Как Перин сказал, так и вышло; зачем твои так сказал, не надо так!

И другие все мне тоже долго выговаривали за мои недобрые слова, какими я заступилась за русских. Тот был человек безродный, бездомный и лежал в чужой