Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Ган поднялся и по-дружески пожал мою руку.

— Благодарю вас, господин Скулте, вы чудесный человек. Но позвольте мне, конечно, когда вы совершенно поправитесь, вернуться к этому вопросу. Позволите?

— Разумеется, — ответил я серьезно и торжественно, — я не вижу в этом ничего особенного.

Я с нетерпением ждал, когда, наконец, Ган уйдет, но он, взяв меня за локоть, продолжал:

— Вы уже повидали мою супругу и фрейлейн Марию?

На этот раз я не мог ему соврать — через минуту все бы открылось, — и потому я воскликнул почти с отчаянием:

— Нет, я их еще не видел!

— Что вы говорите! — от удивления Ган даже всплеснул руками. — Как они, бедные, переживали за вас! Как только выяснилось, что вы арестованы по ошибке, они отправились в церковь, чтобы помолиться за вас. Вы должны их повидать, и сейчас же, — тараторил Ган, подталкивая меня к двери. — Не забудьте их поблагодарить. Они были так удручены вашим несчастьем...

Мы вошли в квартиру Гана. Фрейлейн Мария, как обычно, суетилась на кухне, госпожа Ган сидела в гостиной. Через открытую дверь было видно, как она синим с красным вышивает свое очередное творение.

— Вернулся господин Скулте! — громко объявил Ган. — Господин Скулте!

Женщины побросали работу и выбежали в коридор. Фрейлейн Мария радостно всхлипывала, повиснув у меня на шее, госпожа Ган схватила мою руку и крепко прижала ее к груди. Господин Ган стоял в стороне и самодовольно наблюдал за этой сценой.

— Господин Скулте, господин Скулте, — шептала фрейлейн Мария. — Я так ждала вашего возвращения, так ждала!

— Мы молились за вас, — смахивая слезинки, говорила госпожа Ган. — Дай вам бог всего хорошего, и прежде всего здоровья!

— Спасибо, большое спасибо! — отвечал я, искренне растроганный столь бурным проявлением любви и сострадания ко мне. — Когда я узнал от госпожи Юдиной, что вы молились за меня, я был тронут до слез.

— Какой чудесный человек наш господин Скулте! — воскликнул Ган.

— Замечательный человек! — подтвердила Мария, утирая слезы уголком косынки. — Может, принести вам горячего чаю?

— Отнесите ему пирожков, — сказала госпожа Ган. — Ведь он, наверное, ничего не успел купить.

Только теперь я уловил аппетитный запах пирожков. Видно, они только что начинали румяниться в духовке.

— Спасибо, госпожа Ган, на этот раз я с радостью приму ваше любезное предложение, тем более что не успел еще позавтракать.

— Вот все вы такие, молодежь, — с упреком молвила госпожа Ган. — Готовы делать что угодно, только поесть не выберете время. Фрейлейн Мария, сейчас же заварите ему чая и отнесите вместе с пирожками!

Бурная церемония встречи на этом была окончена, и я мог вернуться в свою комнату. Вскоре ко мне вошла фрейлейн Мария с чаем и благоухающими пирожками.

— Господин Скулте, я принесла вам самые лучшие!

— Большое вам спасибо, — отвечал я, принимая тарелку. Сняв с нее салфетку, я воскликнул: — Фрейлейн Мария, только вы умеете печь такие пирожки. Они так и просятся в рот. — Отведав кусочек, я продолжал расхваливать: — Бесподобно! Объясните, как это у вас получается?

— Секрет, — сияя от счастья, сказала Мария. — Настоящая хозяйка не разглашает секретов своей кухни.

— В таком случае скажите, когда вы снова собираетесь в церковь, фрейлейн Мария? Если, конечно, и это не секрет.

— В воскресенье, господин Скулте. Но вы-то ведь в бога не верите, так что мне остается только молиться за вас. И я всегда это делаю, потому что у меня самой грехов нет.

— Спасибо, фрейлейн Мария, — сказал я. — У меня же их больше чем достаточно.

— Как у всех молодых людей, — серьезно сказала Мария.

— Какое платье вы наденете в церковь? — спросил я, с аппетитом уплетая пирожок.

— Черное, свое выходное, — ответила она. — Я ношу его двадцать лет, но оно и сейчас как новое. Ведь я надеваю его только в церковь. Мне бы очень хотелось повязать еще белый шелковый платочек, но, что делать, у меня его нет.

— Ничего, — сказал я многозначительно. — Сегодня нет, а завтра может появиться.

Мария улыбнулась.

— Значит, вам понравились мои пироги?

— Да, да, очень!

— Спасибо, господин Скулте. Мне пора, мадам ждет.

— До свиданья, фрейлейн Мария!

Мария ушла, сияя от радости. Как только за ней закрылась дверь хозяйской квартиры, я спустился вниз и отправился в ближайший магазин. Там я купил белый шелковый платок и попросил продавщицу красиво завернуть его. Вернувшись домой, я написал на пакете, перевязанном голубой ленточкой: «Фрейлейн Марии. С глубоким уважением и благодарностью. Анатол Скулте». Подарок я оставил на столе, чтобы завтра, прибирая комнату, Мария без труда могла обнаружить его.

Вечером перед началом смены ко мне зашел Борис Эндруп. Я про себя сразу отметил его приподнятое настроение.

— Анатол, да ведь ты совсем такой, как прежде, — смеясь, говорил он, бесцеремонно поворачивая меня и разглядывая со всех сторон. — Теперь я начинаю верить, что медицина всесильна.

— Все неверно, — полушутя-полусерьезно отпарировал я. — Во-первых, ты ошибаешься, считая меня таким же, как прежде. Во-вторых, именно теперь я понял: медицина бессильна. Она не способна избавить человечество от страшных болезней нашего времени.

Борис смотрел на меня, широко раскрыв глаза. Мы сели и закурили. Доктор Гибет запретил мне курить, но я изредка прибегал к сигарете, чтобы успокоить нервы.

— Борис, ты как-то в споре сказал, что самая страшная болезнь сегодня — это коричневая чума фашизма.

— Я и теперь того же мнения.

— Я тоже. То, что делаешь ты, куда действеннее, чем скальпель и микстура.

— Кто мешает тебе сменить профессию? — спросил Борис. — Присоединяйся к нам.

— К вам? А кто вы такие? — ответил я вопросом, и Борис рассердился:

— Послушай, не будь ребенком. Ты понимаешь, о чем я говорю. И вообще что тут философствовать? В Китай вторглись японские империалисты. Фашистская Италия ядовитым газом удушила свободу Абиссинии. Гитлер зарится на Рейнскую область, точит нож для Австрии и Чехословакии. Фюрер и дуче пытаются задушить Испанскую республику. И если это им удастся,