Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— А как же Абиссиния? — подзадоривал я его.

— Воевать с безоружными дикарями — дело нехитрое, — авторитетно заявил Ган. — А вот когда мы возьмемся за дело, тогда вы увидите, что такое новая Германия. Вся Европа встанет перед нами на колени, весь мир...

У Гана перехватило дыхание.

— Успокойтесь, господин Ган, — сказал я ему. — У вас снова может начаться приступ. Как вам спится в последнее время?

— Как будто неплохо, — хрипел Ган, давясь кашлем. — Терпимо. Проклятая астма! Вы мне окажете помощь, если будет нужно?

— Я уже говорил вам, господин барон, с огромным удовольствием. В любое время дня и ночи...

Тогда я впервые обнаружил дурную черту своего характера: я радовался страданиям больного. Хорошо ли это было с моей стороны? Вероятно, нет, но недуги Гана, помимо неудобств, имели для меня и свои достоинства. Во-первых, они избавляли меня от чересчур пространных лекций о гитлеровской Германии, во-вторых, оказывая Гану медицинскую помощь, я завоевывал его доверие. Словом, я был доволен. Более того: я наслаждался его муками, потому что человек этот был мне противен до омерзения, особенно после того, как он попытался завербовать меня в грязную шпионскую шайку.

Как только над городом опустилась ночь и на улицах затих шум трамваев, я отправился на розыски Бориса. Судя по трепетным зеленоватым вспышкам, он находился где-то у Даугавы, и я пошел туда бульваром Свободы, узкими улочками Старой Риги. В ресторанах еще звучала музыка, в освещенных кафе сверкал хрусталь. Напротив баров и ресторанов, прячась в тени парадных, дежурили уличные девки, привлекая к себе внимание прохожих. На Домской площади мне навстречу попалась странная процессия. Двое полицейских и один штатский вели троих парней, с виду рабочих. Один их них держал в руках кисть и банку с краской. Немного дальше на белом фасаде дома в свете фонарей я увидел свежую надпись, сделанную красной краской: «Долой диктатуру Ульманиса!», «Руки прочь от Испании!», «Объединяйтесь в борьбе с фашизмом».

В Епископском проезде, словно в черном коридоре без дверей, гулял ветер. Это было свежее прохладное дыхание Даугавы. Волны отчаянно боролись с течением, яростно кидаясь на гранитные берега: ветер с моря запрудил устье. Понтонный мост лежал поперек реки, выгнув спину дугой, словно огромный кот. Над гранитным барьером на ветру покачивались желтые лампочки, а где-то во тьме, как заплутавшая коза, время от времени блеял сигнальный бакен.

Бригада сварщиков работала у Рижского замка. Его громада — с толстыми стенами, башнями и узкими оконцами — застыла на берегу Даугавы, словно задремавшее чудовище. На круглой угловой башне реял разодранный флаг. Облезшая от дождей и времени стена освещалась, как огромный экран, зеленоватыми вспышками сварки. И на этом экране безостановочно двигалась черная тень человека, огромного, как Гулливер. По очертаниям и движениям этой фантастической тени я Узнал Бориса Эндрупа. Вот он и сам, склонился над стальным рельсом, в обгорелых парусиновых рукавицах, с защитной маской на лице. А рядом в деревянной будке, спрятавшись от сырого пронизывающего ветра, его товарищи засели за поздний ужин. Заметив меня, Борис выключил аппарат. Зеленый экран потух, набережная погрузилась в темноту. Борис снял маску, бросил на рельсы хрустящие рукавицы и протянул мне свою большую руку.

— Пришел в гости?

— Пришел поговорить.

— Пойдем в будку, тут ты замерзнешь.

— Пройдемся по набережной, — предложил я.

Борис достал из кармана кожаного полупальто завернутый в газету бутерброд, и мы зашагали к Даугаве. Остановились у толстой чугунной сваи для причала судов. Борис сел на нее, развернул сверток и принялся за ужин. Хлеб, пропитанный ветром, вкусно пах.

— Ты хотел меня о чем-то спросить?

— Хотел тебе кое-что рассказать.

— Времени мало, рассказывай.

— Гита ждет ребенка.

— Ребенка?

— И довольно скоро, — продолжал я, радуясь, что Борис в темноте не видит, как румянец заливает мои щеки. — Это осложняет наши планы.

— Почему ты раньше ничего мне не сказал?

— Постеснялся...

— Нашел чего стесняться! — воскликнул Борис. — Ребенок! Разве это позор?

— Это осложняет наши планы...

Уплетая хлеб, Борис смотрел в беспокойные воды Даугавы и о чем-то думал.

— Да, это осложняет наши планы, — произнес он наконец. — Хотя, по-моему, Гите должно быть все равно — сидишь ли ты в тюрьме или воюешь в Испании.

— На войне я могу погибнуть.

— В тюрьме ты можешь умереть. Твое здоровье подорвано.

— Я хочу его видеть.

— Кого?

— Ребенка.

— Ты думаешь, прокурор позволит тебе так долго гулять на свободе? Не будь наивным, Анатол. Как только ты поправишься, тебя упрячут в тюрьму.

— Что же я должен делать?

— Посоветуйся с Гитой. Может, что-нибудь придумаете.

— Она предлагает бежать.

— Куда?

— За границу.

— А деньги? На что будете жить?

— Хватит, чтобы не умереть с голоду. У отца все равно брать не буду.

— Упрям ты, как баран.

— И все же... Поможешь нам бежать?

— Гита может выехать без посторонней помощи.

— А я?

— О тебе говорил. Тебе достанем заграничный паспорт. Поедешь в Париж. Согласен?

— Я поговорю с Гитой.

— Тем временем пускай Гита оформляет документы. Для нее это не представит трудности.

— Думаешь, это возможно?

— Если не удастся осуществить этот план, отправимся морем, в Швецию.

— Морем?

— На рыбацком баркасе или на пароходе. Гита поедет поездом. Встретимся в Париже. Только решать надо быстро, времени мало. Тебя могут арестовать.

Перерыв кончился, Бориса ждали товарищи. Набережная снова осветилась зелеными вспышками. Я повернулся и, подгоняемый ветром с моря, под шум взбудораженных волн, яростно кидавшихся на гранит набережной, пошел вверх против могучего течения реки, туда, где в трепетном свете лампочек цепенел стальной мост.

На душе у меня было так же беспокойно и темно, как эта ночь, как воды Даугавы. Что будет со мной? Что будет с Гитой? Неужели все, что нам осталось, — это бегство в чужие края? Стальные балки старого моста, тяжко нависающие