Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— У нас тоже будет много фарфора, — прошептал я. — Будет и севрский и... Как ты сказала?

— Мейсенский и розенталь...

— Вот, вот, — подхватил я. — Будет у нас и мейсенский и розенталь. И всякие другие марки. Я ведь тоже люблю фарфор. А у тебя очень красивая ваза. Лилия потонула в ней, как в белом омуте. И лилия чудесная. Никогда не видел такой лилии... Ты спишь?

Гита не ответила. Она дышала глубоко и ровно, как дышат во сне уставшие люди.

А я еще долго не мог заснуть. По тротуару туда и обратно все расхаживал шпик, и это бесило меня и тревожило. Только бы не задержали! Поскорей бы исчезнуть! Как трудно жить, когда со всех сторон тебя окружают враги! Я постарался рассуждать трезво: ведь если бы они хотели меня арестовать, давно могли бы это сделать. Нет, они пытаются использовать меня как приманку, выведать, с кем я встречаюсь. Значит, надо быть вдвойне осторожным. Они прекрасно осведомлены о моих отношениях с Гитой, и когда им не удалось выследить меня в городе, они приехали сюда, предположив, что я скрываюсь у Гиты. И они не ошиблись, там ведь тоже не дураки. Но я должен перехитрить их. Не подавать признаков жизни — и шпик уйдет, несмотря на открытую калитку. Ему надоест, он устанет и уйдет. А завтра для отвода глаз я возьму у доктора Гибета справку и явлюсь с ней в полицию. Тем самым отведу от себя подозрения в возможном побеге...

Эти рассуждения успокоили меня. Воровские шаги на тротуаре замолкли. За прозрачными занавесками смутно белел рассвет. Затаив дыхание, я снова прислушался. Нет! Ни звука. Только у меня в груди громко стучит сердце. И вдруг тишину нарушил бодрый, радостный клич: «Ку-ка-ре-кууу!»

Проснулись мы поздно. Я обошел вокруг дома и убедился, что шпик действительно исчез. Гита осталась на даче, а я отправился поездом в город к доктору Гибету.

— Вчера мне звонили из политического управления, — сказал он. — Справлялись о вашем здоровье. Я ответил, что пока не могу сообщить ничего утешительного. Как самочувствие? Что-то мне ваш вид не нравится.

— Самочувствие неважное, — соврал я, — нервы пошаливают, бессонница.

— Значит, я не покривил душой, сказал им чистую правду. Так чем могу быть полезен, господин Скулте?

— Мне нужна справка о состоянии здоровья. Я снова должен отметиться в полиции. А то, чего доброго, там сочтут, что я здоров и просто уклоняюсь от ответственности.

— Сейчас напишем вам такую справку, — сказал доктор и нажал кнопку звонка.

В кабинет вошла старшая сестра Лилия Земдега, как всегда спокойная, красивая. Светлые вьющиеся волосы выбивались из-под белоснежной косынки, голубые глаза приветливо улыбались. Она поздоровалась со мной и сказала, что я выгляжу прекрасно.

— Что вы, что вы, госпожа Земдега! — воскликнул доктор Гибет. — Здоровье нашего пациента пока оставляет желать много лучшего. Сейчас мы напишем об этом справку.

Лилия писала, доктор Гибет диктовал: «Заключение о состоянии здоровья. Настоящим удостоверяю, что мой пациент Анатол Скулте после перенесенного им общего потрясения организма и кровоизлияния в мозг (инсульта) по-прежнему находится в тяжелом состоянии и нуждается в отдыхе, покое и систематическом лечении. Выдано для предъявления в полицию. Доктор Гибет».

Лилия Земдега ушла перепечатать справку, мы с доктором остались вдвоем. Его пальцы беспокойно барабанили по столу. Наконец он сказал:

— Господин Скулте, должен вас предупредить, что подобную справку выдаю вам в последний раз. Извините, иначе не могу. Вчера мне звонили, предупреждали. Поймите меня правильно, господин Скулте, я не могу... Они соберут консилиум, и тогда... всему конец. Закроют мою клинику, запретят частную практику. А вас арестуют и будут судить. Я просто удивляюсь вашей выдержке. Откуда только силы берутся! Вначале ваше состояние было почти безнадежно. Вы это понимаете?

— Понимаю, господин Гибет. Вы спасли меня тогда...

— А теперь уж не смогу, — повторил он. — С некоторых пор я начинаю задумываться: где мы — в демократическом государстве или в огромной тюрьме? Ответ напрашивается сам собой... Куда ни глянешь, кругом штыки, садизм, попрание элементарных гражданских свобод, смехотворный культ доморощенного диктатора — на манер нацистской Германии. Мои нервы не выдерживают. Рассудок восстает и негодует. А что толку? Мы всего-навсего маленькие камешки, сорванные с места и влекомые страшной, гибельной лавиной. Если только война не сотрет с лица земли все человечество, грядущие поколения будут смеяться над нами. Над нашей трусостью, над тем, что мы позволили залезть на троны убийцам и сами безропотно копали себе могилы...

— Но ведь не все живут так, как мы, — заметил я.

— Вероятно, вы имеете в виду Советский Союз? Испанию? Но их тоже предоставили своей судьбе. Черная лавина фашизма все сотрет с лица земли, все! Свобода, гуманизм — все погибнет. Все погребет под собой лавина фашизма.

— Вы чересчур пессимистичны, доктор, — сказал я. — В мире есть силы, которые борются против фашизма и способны сдержать лавину. Поверьте мне, господин Гибет, они задержат ее... Если мы потеряем веру в будущее, мы потеряем почву под ногами. Какой тогда смысл жить, бороться, мечтать о завтрашнем дне!

— Восхищаюсь вами, господин Скулте. После всего, что вы недавно пережили, верить в светлое будущее человечества... Я, к сожалению, утерял эту веру. Случай с вами для меня был последней каплей. Нас затягивает мерзкое зловонное болото. Уж если нет надежды выбраться, лучше опустить руки, чтобы скорей наступал конец.

— Нет! Нельзя опускать руки!

Доктор Гибет устало улыбнулся:

— Но если нет никакой надежды?

— А если надежда есть, только вы ее не видите? — воскликнул я с жаром. — Нет, нельзя опускать руки. Нужно бороться за жизнь.

Гибет саркастически рассмеялся.

— Вы прямо Джек Лондон. Однако и он опустил руки... Насколько я понимаю, вы принадлежите к тем, кто погибает с музыкой?

— Нет, господин Гибет! Я принадлежу к тем, кто борется с музыкой. Я принадлежу к тем, кто никогда не опускает руки. Лавину нужно задержать, если мы хотим спасти человечество, спасти свободу...

Нашу дискуссию прервала Лилия Земдега. Она принесла справку. Доктор Гибет подписал ее и передал мне со словами:

— Прошу вас, господин Скулте!

Простились мы