Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Чудесная старая дама, — поправил Борис. — Если у тебя нет лучше, и она сойдет.

— А у тебя что, есть лучше?

— У него настоящая красавица, к тому же поэтесса, — не выдержал я.

— Поэтесса! — воскликнул Дик. — А где же она, твоя поэтесса?

— Не болтай чепухи, — набросился на меня Борис. Потом повернулся к Дику: — Она простая фабричная девочка. Недавно написал ей.

— Покажи фотографию, — сказал я.

Борис достал из бумажника фотографию Сподры. Дик выхватил ее из рук, посмотрел и воскликнул:

— О да, красавица! А что означает имя Сподра?

— Это значит — яркая, сияющая, чистая, — пояснил я.

Борис, довольный, улыбался. Я достал из кармана фотографию Гиты и протянул ее Дику:

— Чья лучше?

Дик недолго колебался.

— Твоя слишком грустная, мне такие не нравятся.

— Так это фотограф виноват, — возразил я. Но Дика трудно было переубедить.

— Нет, Малыш, она сама во всем виновата. Губы у нее грустные, глаза грустные, лоб грустный. Шотландцы любят веселых. Земля у нас мрачная, небо мрачное, жизнь тоже мрачная. И если у тебя еще жена дома мрачная, пиши пропало.

Я отнял у Дика фотографию.

— Ничего ты не смыслишь в женщинах. Пойдем-ка лучше, покажу вам свои апартаменты.

У лифта стояло множество иностранцев, и мы отправились пешком на пятый этаж. Дик поднимался с трудом, его мучила одышка.

— Ты повыше не мог снять? — возмущался он. — Я бы на твоем месте вообще устроился на Эйфелевой башне. По крайней мере, там есть ресторан, и твоей жене не пришлось бы бегать вниз и вверх за продуктами.

В самом деле, как я не подумал об этом! Ведь скоро прибавится маленький Анатол. Тесная кабина лифта в этом старом отеле вечно занята. Я буду работать или учиться, и мне-то придется всего раз или два в день спускаться и подниматься по лестнице. А Гите — множество раз. Но теперь было поздно об этом думать. Деньги уплачены, адрес послан Гите. Оставалось терпеливо ждать ее приезда. Поскорей бы она приезжала! Уедут Борис и Дик, я совсем один в этом огромном и чужом мне городе...

Комнаты понравились моим друзьям.

— Один вид чего стоит! — воскликнул Борис, выходя на балкон. — До Монмартра рукой подать. Набережная Сены, Лувр... Здесь чудесно, Анатол. Ты письмо отправил?

— Сегодня.

— Получит дней через пять. Дня три-четыре займет дорога. Можешь выходить встречать через неделю, не раньше.

— Я уже завтра пойду встречать.

— Что ты бесишься? Только мучаешь себя понапрасну. Смотри на жизнь проще, спокойней.

— Не все одинаковы.

— Учись у Дика.

— Что ты сказал? — встрепенулся Дик.

Борис усмехнулся.

— Говорю, что ты забыл свою даму из бара.

— Пошли, ребята! — вскочив с дивана, воскликнул Дик. — Она мне нравится, эта перезрелая француженка.

— А ей нравится твой нос, — сказал я. — Как видишь, Дик, вкусы бывают разные. Рыжеволосая Мэри забраковала тебя, а мадам ты пришелся по вкусу. Ты забраковал мои комнаты, а Гите они понравятся.

Дик схватил меня за уши.

— Вот как она будет благодарить тебя!

Мы вышли на улицу в прекрасном настроении. Солнце уже скрылось за крышами домов и миллионами печных труб. В каменных руслах улиц бурлила жизнь. Бульваром Сен-Жермен мы добрались до моста Согласия и вышли к набережной Сены, где страстно целовалась парочка влюбленных.

— Это меня возбуждает! — воскликнул Дик, уплетая купленный по дороге кренделек. — Всякий раз, когда я вижу вот такую влюбленную парочку, кажется, сам сатана мне шепчет на ухо: «А что же ты теряешься, Дик, что стоишь, как кол среди двора? Распусти листву, позволь и ты какой-нибудь сладкогласной пташке присесть на твою веточку с ужасной бородавкой на конце».

Мы посмеялись.

— Смейтесь, ребята, смейтесь! Я свои недостатки знаю. Еще в детстве зеркало дало мне понять, что ангелочком я не буду. И с тех пор всю жизнь меня мучает зависть к тем, кто своей внешностью способен вскружить голову женщине...

Голос Дика дрогнул, и мне стало жаль парня.

— Не расстраивайся, Дик, — попытался я утешить его. — Нос в любви не самое главное.

— Отлично сказано! Да вот беда, большинство женщин не понимают этого. Ну ладно, я ведь пошутил. С детства обожаю шутки. Пендрик был прав. Пошел бы я в клоуны, имел бы успех. Признаться, я и сам об этом подумывал в свое время.

— Ну и что ж?

— Когда был маленький, мне нравились клоуны. В цирке живот надрывал от смеха. А теперь мне их жалко. Над чем люди смеются? Над размалеванным уродством, над человеком, с которым на арене обращаются хуже, чем с собакой... Разве это смешно? Задумался я над этим, и с той поры в цирк ни ногой. А если кто-нибудь надо мной смеется, я смеюсь вместе с ним. Как клоун. А что мне, друзья, остается? Плакать? Носовых платков не напасешься. Особенно на мой-то нос...

— Правильно, Дик, не обращай внимания, — серьезно сказал Борис.

К Дику вернулось его обычное настроение. Он подбежал к мальчуганам, сидевшим у Сены с удочками в руках.

— Рыба! Рыба! — закричал Дик, показывая куда-то на середину реки. — Кит!

Мальчуганы всполошились. Воспользовавшись заминкой, Дик схватил чью-то удочку, достал из кармана витой кренделек и нацепил его на крючок.

— Где кит? Где? Дядя, где? — наперебой кричали рыболовы. Дик вскинул удочку с крендельком, будто только что вытащил ее из воды, и крикнул:

— Вот он, вот! Я поймал!

Ребятишки со смехом окружили Дика. Самый маленький, вытянув ручонку, пытался схватить необычный улов.

— Это мой. Моя удочка — мой и крендель! — кричал он.

Широким жестом Дик протянул ему кренделек.

— Бери и кушай на здоровье. А я и не знал, что в этой реке и крендели водятся.

— Дядя, а ты видел настоящего кита? — спросил кто-то.

— Даже не раз. Однажды у берегов Англии кит проглотил лодку вместе с рыбаками. Они жили у него в брюхе до тех пор, пока не искромсали кита своими ножами, не изжарили и не