Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Войны здесь не было и в помине. Кругом стояла тишина. В окнах королевского дворца играли лучи восходящего солнца. В дворцовом парке щебетали птицы, а над зеркальной гладью прудов клубился белесый туман.

Пока заправляли машины, мы с Борисом пошли погулять по аллеям. В одном из тихих уголков наткнулись на комиссара Попова. Он сидел на скамье, любуясь красотой пейзажа.

— Сказочный оазис среди пустыни, — сказал он, жестом предлагая сесть рядом.

— Короли умели выбирать место для своих дворцов, — произнес Борис.

— А вот ты не умеешь даже свое собственное дело уладить, — кольнул я.

Он бросил на меня сердитый взгляд.

— О чем вы говорите? — спросил Попов.

— Давай сюда письмо! — сказал я Борису.

Он послушно достал из кармана письмо Сподры и протянул его мне.

— Вот оно. Прочтите, а я погуляю по саду.

Борис ушел. Я подробно рассказал Попову всю историю и перевел ему письмо Сподры. Он внимательно выслушал, помолчал, потом сказал:

— Борису следует уши надрать. Как можно медлить с такими вещами!

— Он стеснялся. Боялся, обвинение примут всерьез.

— Он стеснялся! — в сердцах произнес Попов. — А провокатор тем временем делает свое дело, рушит ряды партии. Как только прибудем на место, я напишу в Коминтерн. Борис тоже должен написать со всеми подробностями. И письмо этой девушки надо перевести и послать. В таких случаях действуют решительно и быстро. Куда он делся?

Мы отправились разыскивать Бориса. Он сидел у воды, обхватив руками голову.

— Не тужи, — сказал Попов, отечески хлопая его по плечу. — Разберемся. Постараемся уладить. Это наша обязанность. А ты больше не думай об этом. И не вешай головы. Воюй, как до сих пор.

— До последнего вздоха, товарищ комиссар, — сказал Борис, порывисто вставая и пожимая руку Попову. — Спасибо! Теперь будет легче... жить... и... бороться...

Мы вернулись к машинам. Добравшись до маленькой станции, дивизион погрузился на открытые платформы, и нас повезли на юг. Это было долгое, утомительное, но прекрасное путешествие.

Летели дни, недели... Нас окружали дикие горы, опаленные солнцем долины с редкими дубравами. Кое-где вдоль дорог поднимались оголенные стволы эвкалиптов, колючие кактусы, мечеобразные агавы. Среди каменных дубов сверкали участочки с пшеницей, прятались огородики, где жарились на солнце бобы, дыни, арбузы, а на лозах сверкали кисти винограда. На каменистых склонах серебрились оливковые рощи, а за ними поднимались заросли колючего кустарника и серые глыбы гранита. Речушки совсем обмелели и пересохли. Только на излучинах, в ямках, сверкала на донышке вода, и ею мы омыли пыль первых сражений и дальних дорог.

Взглянув на карту, я увидел, что мы находимся в каких-нибудь ста километрах западнее Бадахоса, города на границе с Португалией. Нетрудно было догадаться, что нам предстоит в ближайшее время принять участие в боях и что цель их — перерезать узкий перешеек с железнодорожной веткой, по которой северная группировка мятежников получала подкрепление с юга.

Однако наступление откладывалось. Видно, после жестоких боев под Брунете республиканцам было нелегко собраться с силами. Пока шла переброска войск на южный фронт, наш дивизион основательно оборудовал позиции, изучал тылы противника. Мы с Борисом через каждые два дня на двое суток уходили в горы и оттуда с помощью приборов засекали пулеметные точки, батареи, штабы противника. В этом секторе давно не велись бои. Передовые проходили довольно далеко друг от друга, перестреливались главным образом сторожевые охранения и разведчики. Это делало войска с обеих сторон беспечными, а нам без труда помогало вскрывать уязвимые места в обороне противника.

Однажды утром, когда нам на смену явились Христо Добрин и Кароль Гечун, произошел удивительный случай. Мерно покачиваясь в седле, с вражеской стороны к нам приближался всадник. Мы насторожились — кавалерия республиканцев стояла в двух километрах позади, в глубоком лесистом ущелье. Я подбежал к стереотрубе и настроил линзы. Голова всадника теперь покачивалась на расстоянии вытянутой руки. Лейтенант-мятежник спокойно дремал в седле, а усталый конь поднимал его все выше в горы. Ряды колючей проволоки, сотни солдат в окопах и наших и франкистов... Неужели этот немыслимый всадник миновал всех, никем не замеченный, и теперь углубляется в наш тыл?

Мы схватили винтовки и, прячась за скалы, бросились ему наперерез. Лошадь шла прямо на нас; как только она подошла вплотную, Борис выскочил из укрытия и схватил ее под уздцы.

— Руки вверх! — крикнул он.

Всадник мотнул головой, отгоняя сон, и потянулся к пистолету. Мы сбросили его с седла.

— Где я? — спросил он, не веря своим глазам.

— В надежных руках, — весело ответил Добрин.

— У своих?

— У наших, — пояснил я.

— А где мои марокканцы?

— Вероятно, по ту сторону долины, — язвительно заметил Кароль Гечун.

— Свинья святая мадонна, — выругался пьяный. — Дерьмо тебе на алтарь. Однако, сеньоры, с кем имею честь?

— С бойцами интербригады, — спокойно ответил Борис.

Пленный побледнел. Глотнул воздуху и обдал меня винным перегаром.

— Накрылся! — упавшим голосом промолвил пленный. — Сейчас расстреляют. Отпустите меня, сеньоры! Какой я фашист. Меня силком забрали в армию. Ради бога, отпустите! Возьмите все, что есть, и коня заберите...

— Какой теперь вам толк возвращаться, свои же расстреляют, — сказал весельчак Христо. — Лучше спрячемся за скалы. А то еще всыплют пулеметную очередь.

И правда, в долине загремели первые выстрелы. Борис вел коня, мы пленного. Вернувшись на свой наблюдательный пункт, мы пустили коня пастись, а пленного пригласили к стереотрубе.

— Погляди внимательно и укажи, где находятся твои марокканцы. Только не врать! — пригрозил Борис. — И где штаб. Гечун, отмечай на карте!

Пленный попросил вина — голова пополам раскалывается. Ночью он тайком поехал в ближайший городок потешиться с девочками, так что первым делом нужно опохмелиться. Мы угостили его вином и сигаретой, а он рассказал нам все, что знал.

Потом он снова начал ругаться:

— Так глупо влипнуть!..

Мы забрали у него документы, письма, фотографии. Он оказался сыном богатого землевладельца из Наварры, раньше служил в Марокко, теперь командовал марокканским табором, переброшенным из Африки и принимавшим участие в боях под Брунете.

— И как — здорово там досталось? — спросил Борис.

— Здорово, — откровенно признался лейтенант. — Больше половины выбыло из строя.

— Тогда какой же это табор? — усмехнулся Гечун.