Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Пендрик накрыл стол под высоким эвкалиптом на берегу пересохшего ручья. Старик крестьянин, Пендрик и другие повара встретили нас как дорогих гостей. Крестьянин принес из погреба бутыль удивительно ароматного муската. Старику было за семьдесят, но у него сохранился ясный, чистый голос. «Оттого, что курево отроду в рот не беру!» — объяснил он и спел нам фламенко, сложенное им самим. Потом мы пели латышские, русские, болгарские, югославские песни. Старик был в восторге.

— За наших братьев из интербригады! — воскликнул он, подняв кружку с ароматным мускатом. — У нас хорошая земля, хорошие плоды, хорошее вино. А когда вся Испания станет свободной, у нас вырастут и хорошие люди. Такие же хорошие, как у русских. Такие же хорошие, как у вас.

— У вас замечательные люди! — сказал Борис.

— Да, у нас хорошие люди, но и мерзавцев хватает, — возразил крестьянин. — У нас еще много фашистов, шпионов, предателей, бандитов. Чтобы выросли хорошие люди, нужна свобода. Хорошие люди, как хорошие быки, вырастают только на свободе. Тогда и жизнь будет лучше. Мой виноградник и огород задыхаются от жажды. Вся Андалусия, Эстремадура задыхаются от жажды. Когда кончится война и вернутся мои сыновья, мы запрудим эту речушку. Она перестанет мелеть и даст нам много воды. Одним колодцем нельзя напоить поля. Приезжайте, товарищи, к нам после войны и тогда увидите, что значит жить на свободе! Тогда я угощу вас таким вином, какого вы отроду не пивали.

Мы встали и чокнулись за здоровье и успехи хозяина.

— Вы любите бой быков? — спросил я.

У старика загорелись глаза.

— Еще бы! Где вы найдете испанца, который не любит боя быков! В молодые годы я с женой и детьми ездил верхом на осле в Кордову, чтобы посмотреть на знаменитые бои быков. На дорогу уходило по нескольку дней.

— Мне тоже нравится бой быков, — сказал Дик. — Я был на одном во Франции, в Монпелье. Здорово!

— Настоящие бои бывают только в Испании, — возразил крестьянин. — Приезжайте после войны, и я отвезу вас в Кордову. Посажу на почетное место, и тореадор в благодарность за вашу помощь преподнесет вам ухо или хвост сраженного быка. Это самый почетный подарок тореадора, и вы все его обязательно получите.

— Откуда же взять столько быков — ведь нас так много! — сказал я.

— Всем хватит! — с жаром воскликнул крестьянин. — Что такое бык по сравнению с человеком? И если вы ради нас не щадите своих жизней, неужели мы пожалеем для вас быка? Да я сам спущусь на арену и заколю для вас быка, сам отрежу ему ухо и подарю вам.

Мы смеялись, а старик недоуменно пожимал плечами.

— Чего смеетесь? Думаете, стар, не одолею быка? Я всегда мечтал стать тореадором. В молодые годы не удалось, а теперь пойду и заколю быка. Вот увидите, только сначала отвоюем свободу. Людям нужна свобода, как влага земле...

Мне очень нравился старый крестьянин. Я обнял его и расцеловал. У него была колючая борода, а лицо в глубоких и частых морщинах. Старик совсем растаял. Он снова наполнил кружки мускатом.

— Еще мне бы хотелось научиться читать и писать, — продолжал он. — А то что это за человек, если он не умеет читать и писать! Мои сыновья научились читать и стали умнее меня самого. А должно быть наоборот. Уж тогда мир не собьется с пути, как сейчас. Отцы должны быть умнее своих сыновей, чтоб всегда могли наставлять их уму-разуму.

— Вы довольны своими сыновьями? — спросил Борис.

— Сыновья у меня хорошие, — ответил крестьянин. — Один — коммунист, другой — социалист, третий — анархист. А был бы я умнее, они были бы все или коммунистами, или социалистами, или анархистами. Но я их не умел убедить. Они читают газеты и спорят промеж себя до хрипоты, а я только ушами хлопаю. Это никуда не годится. Сыновей учить надо, а не слушать их. А чтоб учить, нужно самому иметь голову на плечах.

— Вашей голове позавидовать можно, — сказал я.

— Да, жизнь меня маленько научила, — согласился старик. — Моя единственная школа. Но они-то умеют читать. С письмом у них, правда, не очень ладилось, но каждый читал свою партийную газету.

 — И спорили?

— До хрипоты. Но когда на республику пошли фашисты, я сказал им: «Кончайте споры, все, как один, на фронт!»

 — Что же, послушались?

Старик удивленно посмотрел на меня.

— Еще бы! Отец им я? Отец. Приказ дан? Дан. Пошли все трое и дерутся, как черти! Тут, неподалеку от Кордовы. Одного недавно ранили, лежал в госпитале. Навещал его. Отвез на осле вина, арбузов, табачку, но табак у нас неважный. Табак сушь не любит, и пыли у нас много. Зато ух и крепкий! Затянешься, голова кругом. Сам-то я не курю, а сыновьям сажаю. Сейчас дам попробовать.

Старик ушел и скоро вернулся с плотным сухим самосадом. Он дал по очереди понюхать каждому. От одного запаха захватывало дух. Старик растер табак на ладонях, и мы свернули цигарки.

— Ну как? — спросил старик.

— Табачок что надо, — ответил я, закашлявшись. — Такой любого крепыша с ног свалит.

— Любого быка, — поправил крестьянин. — Такого табака по всей округе не сыщешь.

— А запах-то! — восторгался Пендрик.

— За километр почуешь, — нахваливал крестьянин.

Яну Цериню сделалось плохо. Он побледнел как полотно и скрылся в зарослях олеандра. Вернувшись, он сказал:

— Это не табак, а динамит. В госпитале отвык от курева.

— И мне от него тошно, — сознался Август Саука. — Как вы только курите?

Но мы курили и чувствовали себя прекрасно — то ли от вина, то ли от ночной тишины Южной Испании, то ли от сердечного радушия старика крестьянина.

— У меня еще есть пять кроликов, — сказал хозяин. — Знал бы заранее, что у меня будут дорогие гости, сделал бы жаркое. Таких кроликов вы не пробовали. Если как следует приготовить, во рту тают. Ну что, давайте зажарим, а?

— Не стоит, — сказал Пендрик.

— Пятерых всем будет вдоволь, и времени много не