Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Под вечер небо затянули тучи, полил сильный грозовой дождь. Мы укрылись в хибарке, сложенной из камня, и слушали, как от раскатов грома содрогается горный массив.

— Кончилось лето, теперь польют дожди, — сказал Мануэль Зоро. — Ужасная пора. Земля превращается в кашу, а сверху все время хлещет вода. Осень в Испании неприятная.

— Зато отдохнем, — сказал я. — Люди устали от боев, теперь хоть дух переведут.

Зоро усмехнулся.

— Едва ли... Вчера в Астурии капитулировали последние республиканские части. Теперь все побережье Кантабрии в руках Франко. Десять фашистских дивизий с авиацией, артиллерией будут переброшены на Юг и в Центр.

— Откуда у вас такие сведения? — насторожился я, вспомнив недавнюю беседу с Пендриком.

— Не верите? — спросил Мануэль Зоро, спокойно выдержав мой взгляд. — Позвоните в штаб дивизиона. Там, наверное, уже в курсе дела.

Я позвонил в штаб дивизиона. Мануэль Зоро оказался прав. На Севере случилось то, что давно ожидали: сопротивление республиканцев было сломлено.

— Ну, что я вам говорил? — сказал, усмехаясь, Зоро.

Я не ответил. Я был слишком подавлен новостью, хотя полностью не представлял еще всех последствий. Однако это не поколебало оптимизма Бориса.

— У противника превосходство в авиации, артиллерии, танках. Но в осенний период дождей, с низкими обложными тучами, туманами, бездорожьем, это преимущество сводится почти на нет. Тем временем мы подготовимся, подтянем новые резервы и сравняемся в технике. А весной по всем фронтам перейдем в наступление.

— Что ж, надеяться можно, — заметил Мануэль Зоро.

— Вы не верите? — в свою очередь спросил я.

— В чудеса не верю, — ответил он со вздохом. — Я много езжу по тылам и прихожу к выводу, что положение день ото дня становится хуже. Иностранцы утверждают, что мы, испанцы, можем прокормиться одной оливой в день. Но ведь теперь у многих нет даже этой оливы.

— В этом меньше всего виновата республика, — заметил Борис.

— В этом виновата война, — сказал Мануэль Зоро. — В городе, в деревне — всюду нехватка рабочих рук. Урожай в этом году плохой. И тот забирает фронт. В народе так и говорят: фронту — мясо, тылу — шкура. Но даже это неверно: из шкуры делают кожу, из кожи шьют сапоги офицерам. Так что тылу достается только шерсти клок от шкуры.

— Перестаньте! — оборвал его Борис. — Кроме вас, Мануэль Зоро, тут никто не имеет сапог. Ваше место по ту сторону окопов. Там вас внимательно выслушают.

Мануэль Зоро посмотрел на свои блестящие сапоги и встал. От волнения у него дрожали руки, лицо было бледно.

— Я испанец, и вы не смеете кричать на меня, — произнес он, не скрывая неприязни. — Вы забыли, что находитесь в Испании.

— А вы забыли, что находитесь в республике, — отрезал Борис. — Удивляюсь, почему вы до сих пор на свободе.

— Может, попробуете отнять ее у меня? — прохрипел Зоро. — Я честный анархист и всегда говорю то, что думаю, хотя нам и затыкают рты.

— Кто это вам затыкает рты?

— Штыки иностранцев. На той стороне распоряжаются немцы, итальянцы, здесь иностранные коммунисты. Дайте нам самим решить свою судьбу! Нам, испанцам...

— Вы говорите сейчас не как испанец, а как предатель республики! — все больше горячился Борис. — Капитулянт! А вы отдаете себе отчет, что означает капитуляция? Она означает кровавый фашистский террор. Вы этого желаете, честный анархист?

— Я желаю мира. Желаю покончить с безумной братоубийственной войной.

Борис махнул своей огромной ладонью в сторону фашистов:

— Это их вы называете братьями?

— Все испанцы мне братья. Вам этого не понять. Вы чужеземцы. Вам бы следовало уйти, но, к сожалению, придется уйти мне.

Впервые нам приходилось слышать такое. Впервые приходилось спорить с настоящим капитулянтом. Мы опомнились, когда Мануэль Зоро уже спустился в лощину, где под сенью дубравы его ждала санитарная машина. Заревел мотор и, подпрыгивая по колдобинам горной дороги, машина скрылась за скалами.

— Ну? — спросил Борис. — По-твоему, враг или просто дурак?

— Для дурака он чересчур умен, для врага — слишком откровенен, — сказал я. — Ему надоело воевать, и потому он за капитуляцию.

— Но как такому человеку можно доверять наших больных и раненых?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Думаю, надо сообщить комиссару. Пускай его сменят.

— И переведут в другую часть? Работая среди испанцев, Зоро принесет куда больше вреда.

— Вот что: поговорим с комиссаром, а потом попросим Пендрика присмотреть за ним, — предложил Борис.

— Да он Пендрика вокруг пальца обведет!

— К Пендрику он расположен.

— Но Пендрик находится всецело под его влиянием, — возразил я.

— Так надо объяснить ему, что это за субъект! — сказал Борис.

— Что ж, попробуем.

Вечером мы встретились с комиссаром. Попов вызвал к себе Пендрика и говорил с ним в нашем присутствии.

— А по-моему, Мануэль — отличный малый. Тут какое-то недоразумение, — сказал Пендрик.

Я передал ему наш разговор с Зоро.

— С продуктами в самом деле тяжеловато, — возразил на это Пендрик. — Нам и самим не хватает. Кроме ослятины, ничего не видим.

— Нельзя же из-за этого самому становиться ослом! — набросился я на него. — Он что, и тебя успел сагитировать?

— Раз такое дело, нам вообще говорить не о чем, — вспылил Пендрик и, соскочив со стула, бросился к двери.

— Постой, тебя ни в чем не винят, только спрашивают, — пришел на помощь Борис. — Ты интернационалист. Если он ненавидит нас, значит, он и тебя ненавидит, только прикидывается другом.

— Какой ему прок от этого? — удивился Пендрик.

— Чтобы сбить тебя с толку. Чтобы ты дальше разносил пораженческие настроения. Неужели не понятно?

 — Но положение действительно тяжелое, — оправдывался Пендрик. — Астурия пала.

— Северный фронт не мог сопротивляться, — спокойно пояснил Попов, — потому что оказался в тисках блокады. А мы получаем помощь из Советского Союза. У нас иное положение, нет никаких оснований для паники.

Мы убедили Пендрика. Он обещал наблюдать за Мануэлем Зоро и, заметив что-либо подозрительное, тут же сообщить комиссару.

Когда он вместе с Борисом вышел, я спросил