Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Савич велел остановить машину, мы вышли.

— Какие бородатые! — весело кричали испанки.

— Ты откуда, красавчик? — обратилась ко мне одна из смуглянок с большими алыми серьгами.

— С севера, — ответил вместо меня Микола.

— Там у всех такие прекрасные волосы?

Мне показалось, что она смеется надо мной, и я почувствовал, что краснею.

 — Где тут у вас парикмахер? — смутившись, спросил я.

— Ради бога, не трогайте ваших волос! — воскликнула девушка. — Они у вас просто чудо!

Она говорила совсем серьезно, и я улыбнулся ей. Набравшись храбрости, спросил, как ее зовут.

— Альбина Пинедо, — ответила она.

— Меня — Анатолио.

— Анатолио! — напевно произнесла Альбина и снова повторила: — Анатолио, Анатолио, Анатолио... Откуда у вас такое прелестное имя?

— Подарок матери. Имя довольно нелепое.

— Что вы, прелестное имя! Я покажу вам парикмахера, Анатолио, только обещайте не трогать своих волос. Договорились? Бороду можно, а волосы не трогать.

— Хорошо, обещаю, — весело ответил я.

Микола Савич любезничал сразу с несколькими. Я позвал его, мы с Альбиной сели в машину и поехали к парикмахеру. По пора Альбина завезла домой кувшин с водой.

— Я живу вместе с мамой, — рассказывала Альбина. — Она стирает белье в госпитале, а я шью гимнастерки в мастерской.

— Отца нет? — спросил я.

— Погиб под Талаверой в самом начале войны.

Я склонил голову. Но живой характер девушки не давал волю грусти.

— Вы долго пробудете в нашем городе? — спросила она.

— Тут же уедем.

— Какая жалость! — воскликнула Альбина и посмотрела на меня своими большими блестящими глазами. — У нас тут одни юнцы да старики остались. И станцевать-то не с кем. Все разъехались, а если появятся — так же, как вы: здравствуйте и до свидания.

— А где у вас можно потанцевать? — вмешался Микола.

— Дома, — ответила Альбина. — У меня есть патефон и хорошенькие подружки. По вечерам иной раз танцуем одни, без кавалеров.

— Мы вернемся к вечеру, — сказал Микола. — вы разрешите вас навестить?

— Конечно! — воскликнула Альбина. — Я позову подружку. Потанцуем, идет?

— Идет, — отозвался я. — Но что скажет мама?

— Она будет рада. У меня славная мама. Она вас обожает.

— Но она ведь в глаза нас не видела, — возразил я.

— Я хочу сказать, она обожает бойцов интербригад, — пояснила Альбина. Для нее это будет праздник.

— Хорошо, договорились, — заключил Микола Савич.

Альбина сидела рядом со мною. В машине было тесно, ее горячий локоть лежал на моей руке.

— Ну вот, приехали, — сказала она, прикасаясь к моему плечу. — Здесь живет парикмахер. Только не срезайте прекрасных волос, хорошо?

— Обещаю.

— Вечером ждем вас! — крикнула она на прощанье.

— НУ, что я говорил! — ликовал Микола.

— Чудесная девушка, — ответил я.

— Они все тут чудесные. Все как на подбор.

— Классные девушки, — подтвердил и шофер-югослав, всю дорогу хранивший молчание. — Мне уже за пятьдесят, а посмотришь на такую — и начинаешь понимать, что огонек в груди не совсем угас.

Мы подстриглись, побрились и вышли из парикмахерской в облаках одеколона. К нам вернулось давно не изведанное чувство чистоты и непринужденности.

Погода в тот день держалась сносная — без дождей. Из Пособланко мы проехали километров десять в сторону фронта и там долго колесили по проезжим дорогам, пока не нашли подходящие позиции для нашей батареи. Километрах в двух от переднего края, на круглом лесистом холме, облюбовали место под наблюдательный пункт. Покончив с делами, вернулись в город. Савич получил с интендантского склада наш паек: три бутылки красного вина, три белые булки с томатным желе и колбасой. Со всей этой снедью мы явились в гости к Альбине. Она была дома и, нарядная, вместе с матерью и подружкой поджидала нас.

В просторной комнате у очага был накрыт стол — большая коврига белого хлеба, жаркое из кролика, жареные желуди, миска с оливами и плетеный кувшин с вином. Вручив матери наш гостинец, мы познакомились. Подругу звали Карменситой. Она была на год-другой старше Альбины, более сдержанна, но очень мила. Савич быстро нашел с ней общий язык, и они занялись патефоном. Наш шофер помогал матери резать хлеб, открывал бутылки. Загнусавил патефон, мать, извинившись за скудное угощение, пригласила нас к столу. Сама она подсела к горящему очагу, чтобы подрумянить кусочки белого хлеба. Комната наполнилась приятным ароматом. Микола Савич предложил тост за победу республики.

Мать вздохнула.

— Дай бог, сынок. Столько народу погибло, столько крови пролито. Иной раз в госпитале смотришь, — привезли без рук, без ног... Хорошо хоть голова цела. А мало ли кто без нее остался?

— Мама, опять ты!.. — воскликнула Альбина. — Дай хоть немного забыть о войне.

— Разве можно ее забыть, дочка? Давно ли город фашисты разграбили. Забрали все подчистую. Хорошо, весной интербригады прогнали эту нечисть. Только ведь они недалеко ушли — закопались в землю под Сьерра-де-лос-Сантос. Если прогоните их, век вам буду благодарна. Святая мадонна, скорей бы настал этот день!

— Мы их выставим, будьте покойны, — утешал мать Микола Савич. — От них только мокрое место останется.

— И поделом! — воскликнула она. — Будут знать, как сбрасывать бомбы на беззащитных детей и женщин.

— Вот пройдут дожди, мы их возьмем в оборот, — добавил я. — Тогда у нас и оружия будет больше.

— Дай вам бог, сынок, дай бог! — говорила мать, раскладывая подрумяненные ломтики хлеба. — Угощайтесь, чем бог послал. Больше у нас ничего нет.

Мы стали расхваливать стол, и мать была рада. Карменсита сменила пластинку, патефон заиграл танго. Альбина наклонилась ко мне:

— Потанцуем?

Микола пригласил Карменситу.

— Чудесно, правда? — спросила Альбина.

— Чудесно, — ответил я.

— Вы хорошо танцуете.

— Я скверно танцую.

— Нет, хорошо!

— Я давно не танцевал. А в Испании — первый раз.

— А у себя на родине?

— Очень редко.

— Значит, вы не любите танцевать?

— Люблю, но как-то не приходилось. Только на студенческих балах...

— А вы студент?

— Был. Теперь артиллерист.

— Я страшно