Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Из Коминтерна пока не ответили, — сказал. Попов. — В подполье такие вопросы не так-то просто выяснить. И все же надеюсь, в ближайшее время все выяснится, — сказал он. — А Борис пускай не волнуется. Мы все постоим за него. О нем никто худого слова не скажет. Хороший солдат, хороший коммунист. А вы почему не вступаете в партию?

Вопрос был слишком неожиданным. Я не знал, что сказать.

А Попов продолжал:

— Ваше место в наших рядах. Подумайте об этом, если согласны, подавайте заявление. Поручители найдутся. Я бы и сам охотно за вас поручился.

— Спасибо, товарищ комиссар, — ответил я.

С того дня зачастили дожди. Затянутый туманом горный круг напоминал огромный барабан, на котором молнии выбивали грозную дробь. Красная глина размокла и липла к ногам. Сухие долины превратились в бурные реки, а дороги в непролазные топи. На фронте воцарилась непривычная, гнетущая тишина. Низкие густые облака преградили путь самолетам и надежно укрыли местность от глаз наблюдателей-артиллеристов. Только на переднем крае лаяли пулеметы, но все реже и реже. И люди, подобно земле, раскисали...

Как-то утром командир батареи Микола Савич заглянул в мою палатку под колючим кактусом.

— Товарищ Скулте, собирайтесь. Нужно присмотреть новые позиции. Тут мы скоро потонем.

Меня это обрадовало. Я почти не спускался с гор, обозревал окрестность только с птичьего полета в окуляры бинокля. Собрался быстро, минут через десять мы уже катили в легковой машине Савича в тыл. Осторожно пересекли две-три размытые дождем долины, выбрались на Кордовское шоссе, миновали обложенный тучами перевал и, наконец, спустились в просторную долину, поросшую дубками. Неожиданно просияло солнце, словно мечами пронзив пелену облаков; и синевато-стальная лента шоссе, согретая теплом, заклубилась паром.

— Хороша Испания! — воскликнул Микола Савич. — Смотрю на эти горы, и мне порой начинает казаться, что я в Болгарии.

— Не бывал в Болгарии.

— Жаль, — сказал Савич. — Какие розы!.. А табак...

— Да, болгарский табак неплохой, — согласился я.

— Самый лучший, — поправил меня Савич. — А сливы, перец, помидоры! Нашу мастику пробовал?

— Что за мастика?

— Напиток из аниса.

— В Астурии я отведал аниса. С черным кофе. Чудесная вещь!

— Это все не то! — Савич пренебрежительно махнул рукой. — Такой мастики, как у нас, нигде нет. А какой у нас пляж! Вода в Черном море как парное молоко.

— Самый лучший пляж у нас, на Рижском взморье, — не выдержал я.

— Жаль, что ты не видел Варну. Тогда бы помалкивал. Это не песок — золото.

— Золото?

— А народ? Таких славных людей ты нигде не встречал.

— Нет, встречал, — возразил я.

— Где?

— Здесь, в Испании. Один из них сидит со мной рядом.

Микола рассмеялся, потом произнес негромко, словно разговаривая сам с собой:

— Да, латыши как будто бы неплохие ребята. Вы, черти, отличные вояки. Я знаю, красные латышские стрелки Ленина охраняли, отважно дрались на фронтах гражданской войны. Или возьми испанцев...

— У каждого народа есть хорошие и есть плохие люди.

— Это верно, — согласился Савич и, сняв фуражку, пригладил свои густые курчавые волосы. Потом тронул иссиня-черные усики под прекрасным орлиным носом и сказал: — Приедем в город, и первым делом к парикмахеру. Мы с тобой похожи на дикарей.

Я ощупал свой затылок. Волосы лезли за шиворот, подбородок был колюч, как еж.

— В таком виде лучше не показываться женщинам на глаза, — продолжал Савич.

— А у тебя есть знакомая?

Он лукаво улыбнулся.

— Не беспокойся, и для тебя найдется. Здесь чудесные девушки. Нежные, как сливы, горячие, как огонь. Такие бывают только на юге.

— Ты женат, Микола? — спросил я.

— Не успел выбрать жену, — рассмеялся Савич. — Мне ведь всего-навсего тридцать.

— Я моложе, но был женат. Умерла, остался ребенок. Славный парнишка. Тоже Анатол.

— А где же он теперь, твой Анатол?

— В Латвии, у родных. Жена умерла в Париже.

— Бедняга, — сказал Савич. — Несчастный ты человек. Но зачем так рано женился?

— Полюбил.

— И потому надо было жениться? А если погибнешь? Ребенок станет сиротой. Чего ж ты его бросил, полетел в Испанию? О детях, мой милый, надо заботиться. Наплодить детей, а потом взвалить заботу на других — это не дело.

— Я не мог возвратиться на родину. Меня ожидала тюрьма.

— Тогда не надо было заводить детей.

— Это случилось раньше. Осложнения вышли потом.

— Все равно! — воскликнул Микола. — В мире и без того хватает сирот. Вон посмотри в Испании! Тут, конечно, иное дело. А своего малыша ты напрасно бросил.

— Микола, как ты не поймешь! — горячился я. — Ее погубили фашисты. Я хочу отомстить. В жизни все гораздо сложнее, чем тебе представляется.

— Он мне говорит о жизни! Я постарше тебя. Но уж раз ты запутал ее, свою жизнь, то распутать вряд ли удастся. Живи, не тужи о прошлом. Малыша не забывай. А горе свое поскорей забудь. Я вижу, ты слишком угрюм и замкнут. Так нельзя. Сколько можно убиваться! И у меня бывало всякое. Но все проходит. Я все такой же. Не унываю. Радуюсь. Так скорее заживают раны. И легче живется? Ты меня понял?

— Понял. Но у каждого свой характер.

— Характер можно изменять. Только нужно понять его недостатки. Горе гони прочь, а сладость жизни собирай и откладывай в сердце, как пчела откладывает мед в свои соты. И тогда живется легко и работа спорится. Так учил меня отец, так я и сам живу. Хорошо!..

— Может быть, — уклончиво ответил я.

— Сомневаешься?

— Я тебе завидую.

Микола отмахнулся.

— Ерунда, чему тут завидовать. А жить — это искусство, так и запомни.

Мы въехали на пустынные улицы Пособланко. Был обеденный час, и, по старому испанскому обычаю, все находились дома. Только на городской площади у колодца толпились женщины и девушки с кувшинами.

— Ты посмотри, какие красотки! — воскликнул Микола. — Что я тебе говорил!

В самом деле, девушки были одна другой лучше — смуглые, стройные, гибкие. Впервые после разлуки с Гитой я любовался женской