Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
— Товарищ командир, мы вам приготовим из него ужин.
— Отнесите птицу в медпункт для раненых, — приказал Пенья.
Так эта птица оказалась у нас в медпункте. Мы долго думали, что с нею делать — варить было не в чем. Наконец нашли выход: разрезать на куски, облепить глиной и прожарить на костре.
Обстрел продолжался, а мы с ротным санитаром жарили орла. Санитар раздобыл где-то соли, и жаркое удалось на славу. По крайней мере так говорили раненые. Несколько кусочков я отнес Борису и Хоакину.
— Здо́рово! — хвалил Пенья, похрустывая горелым мясом.
— Гораздо лучше, чем ослятина, — заметил Борис.
Ночью мы отбили несколько атак, а под утро к нам на выручку пришел испанский батальон, и после короткого, но жестокого боя осада была снята. Когда подсчитали потери, оказалось, что больше половины роты уничтожено. Пенья получил ранение.
В долине у дороги под раскидистым каменным дубом мы вырыли братскую могилу. Над нею, глотая слезы, произнес небольшую речь Пенья, потом говорили Борис и комиссар Попов. Плотной стеной окружали могилу товарищи погибших — до смерти усталые, серые, как сама земля.
Во время похорон подъехал Мануэль Зоро на своей санитарной машине. Он пожал мне руку, поздравил с благополучным выходом из окружения, потом тихо, чтобы никто не расслышал, произнес:
— Долго это будет еще продолжаться, Анатолио?
Я не ответил. Я не мог говорить. Солдаты — те, что остались в живых, — запели над засыпанной могилой гимн своей роты, и я принял стойку «смирно». Игривый мотив и легковесные слова не вязались с торжественностью момента. Зоро смотрел на меня, ухмыляясь. Мне захотелось сказать ему что-то резкое, обидное, но я сдержался. Санитарная машина была до отказа наполнена ранеными, шофер сигналил, и Мануэль Зоро ушел не простившись.
Вечером ребята устроили ужин в честь меня и Бориса. Они не надеялись снова увидеть нас живыми, и потому наше появление произвело фурор.
Дик обнимал меня, целовал, хлопал по плечу ладонями.
— Малыш, ты все-таки жив!
На глазах у него были слезы, и это растрогало меня до глубины души. Ян Церинь тем временем мял Бориса, Август Саука с распростертыми объятиями дожидался своей очереди. Дружеские излияния продолжались потом у костра за бутылкой расчудесного муската, подаренной нашим другом — стариком крестьянином. Только Пендрика не было с нами. Как только мятежники ринулись в атаку и над кухней засвистели первые шальные пули, Пендрик побросал в грузовик свои кастрюли, запасы и отбыл дальше в тыл.
За этот самовольный поступок ему досталось от комиссара. Пендрик оправдывался тем, что он последовал примеру Мануэля Зоро — тот первым эвакуировал свой медпункт. Теперь они снова жили соседями, километрах в пяти от батареи.
— Давайте навестим их, — предложил Август Саука.
— Командир не позволит, — возразил Ян Церинь.
— Я попрошу его! — воскликнул Дик и бросился к палатке Миколы Савича. Скоро он вернулся. По его бодрой походе было видно, что разрешение получено.
— Пошли, ребята! — крикнул он. — Велено проверить, как он там устроился.
Борис Эндруп остался на батарее. В последнее время его мучил ишиас. После отдыха и выпитого вина самочувствие у меня было отличное, и я с удовольствием присоединился к товарищам. По дороге мы встретили комиссара Попова. Узнав, куда идем, он сказал:
— Товарищ Скулте, заодно посмотрите, как Зоро справляется с вывозом раненых.
— Слушаюсь, — бодро ответил я, хотя не имел ни малейшего желания снова заниматься Мануэлем Зоро.
Мы шагали грязным извилистым проселком; по обеим сторонам возвышались невысокие, сложенные из камней заборы, а за ними виднелись вечнозеленые оливковые рощицы, виноградники, давным-давно сбросившие листву, и твердолистные каменные дубы. Все лощинки на пути лежали под водой, и нам пришлось разуться, пересекая их. Почва была глинистая, а вода от нее красная, как кровь, и очень холодная. Небосвод был затянут плотными тучами, и только кое-где в просветах сверкали яркие южные звезды.
— Интересно, что поделывают сейчас мои дружки в Латвии, — с грустью произнес Ян Церинь. Этот деревенский парень после госпиталя удивительно быстро втянулся в фронтовую жизнь и так наловчился в стрельбе, что превзошел бывалых артиллеристов. Но тоска по родине, по друзьям не давала ему покоя.
— В Шотландии сейчас зима, — спокойно Сказал Дик. — Но море у нас не замерзает, докеры круглый год работают.
— В Латвии тоже зима, — произнес я с болью в сердце. — Поля, леса покрыты снегом.
— Поваляться бы сейчас в белом, чистом снегу! — воскликнул Август. — Недавно получил письмо. Приятели пишут, зима на редкость красивая.
— А что сегодня за день? — спросил Ян Церинь.
— Воскресенье, — ответил Дик.
— Значит, мои ребята сейчас на лыжах, — сказал Ян. — Мы, бывало, как воскресенье, так на лыжи. После хорошей пробежки соберемся где-нибудь в лесу, разложим костер из хвороста, поджарим колбасок, обсудим свои подпольные комсомольские дела, обо всем условимся — и снова на лыжи. Снег летит в лицо, ветер свищет в ушах... Эх, друзья, какие прогулки!
У меня не было таких чудесных воспоминаний о родной зиме. Может, и были — просто не вспомнились. Зато письмо, полученное Саукой с родины, навело меня на грустные размышления. Почему молчат и Гитина мать и мой отец? Отец мог рассердиться или испугаться, но мать Гиты — ей бояться нечего — могла прислать хоть небольшое письмецо и фотографию маленького Анатола. Может, с моим сыном что-нибудь случилось, и она не хочет меня огорчать? Если так, то пусть уж лучше не пишет. Лучше мучиться в неизвестности, чем получить новый страшный удар...
«Нет, я должен выдержать, — подбадривал я сам себя. — Что бы ни случилось — не вешать головы. Наше время суровое, трудное. Я сам выбрал себе этот путь, и я должен идти по нему до победы или последнего вздоха».
Но что же со Сподрой? Она почему замолчала? А Седой? А Жан Сурум, который остался в Валенсии? И почему до сих пор нет ответа из Коминтерна по делу Бориса Эндрупа? Неужели и тут провокатор выйдет победителем? Не может быть. Не может! Придет день, мы разобьем фашизм. Тогда люди смоют пыль и копоть сражений и расправят плечи для новой, свободной, прекрасной жизни. Возможно, меня среди них не будет, не будет Бориса Эндрупа, не