Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Не горюй, Пендрик, — сказал я и хлопнул его по плечу. — Тут люди гибнут, а ты расхныкался о каких-то козлятах. Да что у тебя, сердце или камень в груди?

— Потому и расхныкался, что сердце, а не камень, — ответил он. — После всех этих ужасов хотел вас порадовать. И вот вам...

— Брось, старина, — сказал Дик. — Что ты забиваешь себе голову какими-то козлятами! Лучше думай о победе, о том, что творится в мире. Плюнь ты на эту кухню, иди к нам пороху понюхать! Пускай другие возятся с козлятами да каши стряпают. Ты ведь тут задохнешься в кухонном дыму. Ну разве не прав я, скажи?

— Прав, конечно, — не очень уверенно произнес Пендрик. — Надо будет поговорить с комиссаром.

— Правильно, — поддержал его я и, обернувшись к Мануэлю Зоро, спросил: — Как с эвакуацией раненых, товарищ Зоро?

Он усмехнулся.

— Я же говорил: опять контроль!

— Это не контроль. Просто комиссар просил узнать.

— Можете передать, что все в порядке. Тяжелораненые отправлены в госпиталь, погибшие похоронены, — подчеркнуто официально докладывал Мануэль Зоро. — Бойцы с легким ранением на днях возвратятся в часть. — Потом насмешливо добавил: — Отравления грибами не обнаружено. Еще что вам будет угодно узнать?

— Спасибо, — ответил я спокойно. — Медпункт действительно расположен удачно. Дом прикрыт со всех сторон. Не страшны никакие обстрелы.

— А мы с Пендриком получили за это взбучку от комиссара. «Зачем, — говорит, — эвакуировались без разрешения?»

— Это дело другое, — сказал я.

— За это вас еще не так надо было пробрать, — вмешался Дик. — Даже санитар батареи и тот не знал, куда вы смылись.

Послышался шум мотора. Во двор вкатила чья-то машина.

— Наша санитарная, — сказал Зоро.

Но он ошибся. Открылась дверь, и в комнату вошел командир дивизиона капитан Цветков. Его скуластое, добродушное лицо сияло.

— Ребята, слышали новость? — сказал он, едва поздоровавшись. — Наши взяли Теруэль!

— Уррра! — прокатились возгласы.

— Враг разбит и отступает, — продолжал Цветков. — Захвачено много пленных, оружия, боеприпасов.

Дик бросился с радостной вестью к раненым, и скоро в комнатке стало тесно. Цветкова снова и снова заставляли повторять рассказ.

— Товарищи, — сказал Хоакин Пенья, — я немедленно возвращаюсь в свою роту. Товарищ медико, прошу меня выписать.

— Не могу — строго возразил Мануэль Зоро. — Вам еще нужно лечиться.

— Идите вы к черту, товарищ медико! — крикнул Пенья. — Решение принято, я ухожу. Прав я или нет, товарищ капитан? — повернулся он к Цветкову.

— Тут я плохой советчик, — отозвался Цветков. — Это вы должны решить вместе с врачом.

— Я никуда не отпущу его, — сердито сказал Зоро. — Еще помрет, а виноват опять буду я.

— От вас я гроба не потребую, — отрезал Пенья и поковылял за своими вещами.

Это маленькое происшествие несколько омрачило нашу радость. Мануэль Зоро совсем раскис, видимо, из-за Пеньи. Мы стали собираться на батарею. Цветков предложил подвезти нас. Едва мы расселись по мягким сиденьям, из дома выбежал Хоакин.

— Возьмите и меня с собой! — крикнул он.

Он втиснулся в машину. Цветков сидел впереди, остальные — сзади. Добравшись до батареи, мы вылезли, шофер повез Пенью к высоте, где стояла его рота. Тем временем артиллеристы собрались у своих орудий, и капитан Цветков рассказал им о нашей победе под Теруэлем. Это вызвало бурную радость. Комиссар Попов попросил разрешения у командира дивизиона дать несколько залпов по врагу. В тишине раздался звучный голос Миколы Савича:

— По фашистам — огонь!

Из орудий вырвалось алое пламя. Земля содрогнулась от страшного грохота, по горам прокатилось эхо дальних взрывов.

— Еще раз! — крикнул Цветков, и Микола Савич снова скомандовал:

— По фашистам — огонь!

Мы дали десять залпов в честь героев Теруэля. Артиллерия противника молчала, но с высот донеслась пулеметная пальба.

— Уж не поднял ли Пенья ребят в атаку! — сказал Ян Церинь.

Я позвонил Христо Добрину и спросил его, что там у них происходит.

— Противник нервничает, — ответил он. — И потому постреливает. А у нас все спокойно.

Но скоро и с нашей стороны ответили: затрещали пулеметы, защелкали винтовки. Радостная весть о взятии Теруэля с ураганной быстротой разнеслась по фронту.

Новый год батарея встретила на новых позициях под городом Пособланко. Дежурили Кароль Гечун и Христо Добрин, а мы с Борисом отдыхали в своей палатке. Когда стемнело, болгары пригласили нас на елку. Под «елочкой» — оливой, разукрашенной зажженными свечками, сидели артиллеристы, пили красное вино, пели песни. Пришли в гости из чешской и польской батареи с подарками: сигаретами, шерстяными носками, перчатками, носовыми платками — все это от польских эмигрантов в Париже. Пендрик с Мануэлем Зоро немного запоздали, зато сколько было радости, когда они сняли с машины целый котел ароматного кофе и оладьи с мандариновым вареньем. Наклонившись ко мне, Пендрик прошептал на ухо:

— Никому не рассказал?

— О чем?

— О козлятах.

Я чуть не рассмеялся.

— Что ты, никому ни слова.

— Спасибо, Анатол. Ты — человек. Дик, Янка, Август — тоже неплохие ребята. Когда-нибудь и я вам отплачу.

— Ерунда, вот разве двойную порцию оладьев... А это дело прошлое. С Новым годом, Пендрик! Может, он принесет нам победу.

— Может, принесет, а может, и нет, — вздохнул Пендрик. — Зоро считает, что нет.

— Да что ты прилип к нему? — не на шутку рассердился я. — Что ни слово — Зоро, Зоро...

Пендрик снова вздохнул.

— Хоть сегодня, Анатол, не ругай меня. Что ты хочешь: мы с Мануэлем живем в одном доме, часто видимся, много говорим... Ну, посмотри ты на него, чем он плох?

В этот вечер Мануэль Зоро и впрямь был чудесен. Он пел испанские песни, плясал, смеялся и шутил без умолку.

После полуночи приехал командир дивизиона, капитан Цветков. Он успел побывать у поляков и чехов, а теперь приехал поздравить нас с Новым годом.

Когда