Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Нет, нет, так я вас не отпущу, — сказала Альбина, закрывая дверь.

Она принесла стулья, мы присели у горящего очага.

— Анатолио, вы чудесно выглядите! — еще больше смущая меня, говорила Альбина. — Я все время вспоминала вас. Боялась, что не приедете.

— Разве он похож на обманщика? — усмехаясь, спросил Борис.

— Что вы, — ответила Альбина. — Но я слышала, у вас там были страшные бои. На войне всякое случается.

— С нами ничего не случится, — отшутился я. — Пули избегают нас.

— Хорошо, если так. Снимите шинели, я вас чем-нибудь угощу.

Мы поблагодарили, отказались: нет времени, спешим на поезд.

— Как жаль! Но вы ведь вернетесь?

— Через десять дней, — сказал я.

— Хорошо, я буду ждать. Если и тогда проскочите мимо, мама обидится.

Борис с улыбкой посмотрел на меня.

— Хорошо, Альбина, — сказал я, истолковав его взгляд как согласие. — Мы вас навестим. Передавайте привет вашей маме.

Мы уже собирались уходить, но она принесла кувшин с вином, и нам пришлось задержаться. Простились довольно сдержанно, обоих смущало присутствие Бориса. Я с сожалением подумал о том, что хорошо бы посидеть вдвоем с Альбиной в ее чудесном патио. Но надо было спешить.

У двери Альбина задержала нас.

— Друзья, вы забыли свои свертки.

— Мы принесли их вам.

Альбина не на шутку обиделась.

— Я не за тем приглашаю вас в гости, чтобы получать подарки. Вы меня неправильно поняли.

— Не сердитесь, Альбина, — успокаивал я ее. — У нас много всего в машине. Мы едем поездом, нам не во что все это уложить.

— Я одолжу вам сумку, — сказала она.

Мы были уже на улице.

— До свиданья, Альбина. Жди меня через десять дней. И передай привет маме! — крикнул я ей из машины.

Мы отъехали, Альбина стояла у дверей и махала нам на прощанье.

— Аsta la vista! — звучал ее звонкий голос.

— Чудесная девушка, — сказал Борис. — Ты ее любишь?

Я пожал плечами.

— Кажется, нет.

— Тогда зачем морочишь человеку голову? Сам посуди: ты интернационалист, она испанка, и ты ее обманываешь.

— Я и не думал ее обманывать.

— А как это иначе назовешь?

— А ты думаешь, она меня любит?

— Тут и думать нечего. Ты что, не видел ее глаз, ее губ? Они улыбаются только тебе.

— Она и тебе улыбалась.

Борис усмехнулся.

— На меня она смотрела, как на чурбан, к которому прислонился ее милый.

Недалеко от Альмадены дорога вильнула в горы. День был на редкость погожий, к полудню стало совсем тепло. Синеватые вершины Сьерра-де-Альмадене тянулись к небу, словно башни. У подножия гор петляла река Гуадальмес. После дождей она бурлила и клокотала в своем тесном каменном русле, не успевая проносить лавину воды. Она была совсем коричневая и пенилась, как только что вылитое пиво. От пригретой солнцем земли поднимался синеватый пар, своей прозрачной дымкой укрывая окрестности. Казалось, и сердце мое обволакивала нежная, шелковистая пелена, и от этого становилось необыкновенно хорошо, будто я птицей парил над весенними долинами и горами, любуясь прекрасным, ликующим миром, скользившим под моими упругими, крепкими крыльями.

На вокзале в Альмадене стоял готовый состав. Вагоны были битком набиты беженцами. Они, видимо, решили поискать место поспокойнее, где не рвутся бомбы и снаряды. Все полки, лавки, даже тамбуры были завалены корзинами, мешками, сундуками. На них примостились полуголые ребятишки. В огромной корзинке кудахтали куры, а петух, высунув голову, с удивлением косился на пеструю толпу.

— Чего ж он не едет! — кричала дородная испанка с ребенком на руках. — Ждет, пока налетят фашисты, что ли?

Никто ее не слушал, никто не отвечал. У каждого были свои заботы.

В вагоне стоял полумрак — окна были закрашены синей краской, чтобы ночью освещенный поезд не привлекал внимания самолетов. Воздух был тяжелый, спертый. Мы едва выбрались оттуда. В конце состава было три санитарных вагона. Сестры, узнав, что мы интернационалисты, охотно уступили нам одно купе.

Как только поезд тронулся, к нам зашла молодая красивая испанка.

— Врач эшелона, Росита Альварес, — представилась она и спросила: — А вам еще не принесли постели?

— Мы не раненые, — ответил Борис.

— Все равно, вы фронтовики, — улыбнулась Росита, сверкнув белоснежным рядом зубов.

— Не стоит, и так переспим, — возразил я. — Фронтовикам перину заменяет голая земля, подушку — мшистый камень, а покрывало — когда что. Летом звездным небом накрываемся, зимой — тучей серой. И если бы вы знали, как это здорово!

Росита Альварес снова улыбнулась.

— Очень сожалею, но такого комфорта мы вам не сможем предоставить.

— И потому не беспокойтесь, пожалуйста. Мы обойдемся.

Но Росита настояла на своем, и нам принесли постели. Оставшись одни, мы разделись и забрались под белые простыни.

— Как-то странно, непривычно, — смеясь, сказал Борис. — Сможем ли заснуть?

— Не знаю. Вспомнился дом...

— И мягкая постель?

— И теплое одеяло.

— И тихие ночки в Риге?

— И отцовский дом.

— И маленький отель в Париже?

— Не говори мне о Париже, — сказал я. — Поскорей бы забыть о нем.

— Напрасно ты себя мучаешь, Анатол.

— Сердцу не прикажешь. Может, эта рана никогда не заживет...

— Заживет, — успокоил меня Борис. — Сегодня утром, когда ты увидел Альбину, мне показалось, что все зажило.

— Если бы я сумел увлечься, безумно влюбиться, может, тогда... Мой профессор говорил, что лучший врач на свете любовь. Она творит чудеса.

Борис громко рассмеялся.

— Ну что ж, влюбись. Кто тебе мешает? В Альбину или в эту куколку Роситу. Она тоже врач, отличная пара.

— Она тебе нравится?

— С виду хороша, — отозвался Борис, — а там кто ее знает. Может, сущий дьявол в душе.

— А может, демон страсти?

Борис насмешливо посмотрел на меня.

— Анатол, знаешь, о чем я подумал?

— Ну?

— Война портит людей. Ты становишься донжуаном.

— Неправда, Борис. Просто я опять становлюсь нормальным человеком. Разве это плохо? Хочется забыться...

— Понимаю... — сказал Борис.