Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Я сказал, что в моем родном городе сейчас снег и морозы.

— Неужели? В Испании тоже порой выпадает снег и бывают морозы, но они недолго держатся. Я люблю тепло и солнце, — добавила она, — и весну, когда все цветет, распускается.

И сама Росита была похожа на весну в своем первом цветении. Я старался отгадать, сколько ей лет. Она казалась моложе Альбины Пинедо, а может, и нет. Возможно, Росита видела меньше горя, чем Альбина, в первые же дни войны потерявшая жениха. Возможно, в холодке монастырских стен лучше сохранилась ее молодость, и только теперь, на воле, она распустилась пышным цветом.

Мы расстались за полночь хорошими друзьями, с твердым намерением встретиться в Валенсии.

Когда я вернулся в купе, Борис уже спал. Я тихо разделся и залез под чистые простыни, под теплое одеяло. Давно мне не было так хорошо.

В Альбасете все уладилось гораздо быстрее, чем мы ожидали. В отделе кадров нас принял приземистый, смуглый и очень учтивый болгарин.

— С вашим делом, товарищ Эндруп, я знаком, — сказал он. Все документы посланы в латышскую секцию Коминтерна. Теперь нам остается только ждать. Письмо капитана Цветкова пошлю туда же. Капитан Цветков дал о вас хороший отзыв, как и комиссар Попов. Это очень важно. Не хочу вас напрасно обнадеживать, что все скоро выяснится. Но скажу откровенно, мы вам полностью доверяем. Однако дело чрезвычайно сложное. В условиях подполья такие вещи выяснить гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд. Я допускаю возможность, что это недоразумение.

— Это дело рук провокатора, — настаивал Борис.

— Возможно, не спорю, — сказал кадровик. — Наберитесь терпения, воюйте и дальше, как воевали до сих пор. Рано или поздно правда восторжествует, и тогда вы сможете гордиться, что в час тяжелых испытаний не склонили головы. И мы пожмем вашу руку и скажем: «Спасибо! Вы были и остались коммунистом».

Воцарилось молчание. Борис не проронил ни слова. Мы простились и вышли. В отделе для каждого нашлось письмо. Борису писал Седой. Мое — от госпожи Юдиной. В конверт были вложены снимки маленького Анатола. На одном из них он лежал в белой колясочке у густой акации, и солнечные зайчики играли на его упитанных щечках. На другом — госпожа Юдина держала его на руках, а на третьем он, совершенно голенький, барахтался в своей кроватке, улыбаясь во весь беззубый рот. «Какой замечательный парнишка! — с гордостью подумал я. — И это мой сын».

Я взялся за письмо.

«Дорогой Анатол!

Ради Вас и Вашего сына я только и живу сейчас. Стыдно сказать, каких обид натерпелась от мужа, когда вернулась из Парижа с Вашим сыном и останками любимой дочери. Но об этом при встрече. Теперь уж буря позади. Мы живем с ним то вместе, то врозь. О маленьком Анатоле не беспокойтесь. Он жив-здоров и чувствует себя хорошо. Я его воспитаю, как родного сына. У меня ведь в жизни ничего не осталось, только он и Вы. Посылаю Вам несколько фотокарточек, чтобы Вы сами могли убедиться, как он вырос и поправился. Пока Ваш сын со мной, я буду его воспитывать так, как мне велит мое сердце. Не забывайте нас, пишите чаще. С горячим приветом. Ваша Мара Юдина».

— Борис! — воскликнул я дрожащим от радости голосом. — Я получил фотографии маленького Анатола. Посмотри, какой бутуз!

Борис рассеянно взглянул на фотографии и молча вернул обратно.

— Опять что-нибудь... — с тревогой спросил я.

— Сподра арестована.

— Сподра? За что?

— Седой не знает. Прочел в газете. Она в Центральной тюрьме.

— Так вот почему от нее не было писем!

— Да, теперь все понятно, — сказал Борис. — Наверное, попалась со стихами.

— А ты не думаешь, что и тут приложил руку провокатор? — спросил я.

— Не обязательно, — ответил Борис. — Она слишком давно и много пишет, чтобы не привлечь внимания охранки.

Теперь у Бориса одной бедой стало больше. Недаром говорят, беда в одиночку не ходит. Бедный Борис, как он все это вынесет!

И, словно в ответ на мои невысказанные мысли, Борис решительно сунул письмо в карман и сказал:

— Пошли на вокзал, едем в Валенсию. Чем больше сталь закаляют, тем тверже она становится...

Утренний поезд в Валенсию давно ушел, следующий отходил не скоро. Мы отправились в комендатуру, предъявили увольнительные и получили паек. Здесь он был куда обильней, чем в прифронтовом Пособланко. Потом отправились в кафе и там, заказав еще кое-что, превосходно позавтракали.

— Ну-ка, покажи теперь своего Анатола, — сказал Борис, вновь обретая душевное равновесие. Посмотрев на фотографии, он с улыбкой заметил: — Весь в тебя. Даже ямочка на подбородке твоя. А что пишет мать Гиты?

Я протянул ему письмо. Борис прочитал и усмехнулся.

— Ну, конечно, обычные мещанские ссоры.

— Мать Гиты вовсе не мещанка, — возразил я. — Она чудесная женщина.

— Не думаю, чтоб ты мог здраво судить о женщинах. Как вчера с Роситой?

— Росита пригласила меня в гости, — сказал я, почему-то умолчав, что она пригласила нас обоих. — Она живет в Валенсии.

— Отлично, — заметил Борис. — Вот тебе и занятие.

— Ее отец профессор университета. Филолог. Может, сходим вместе?

— Мне-то что там делать! Я постараюсь разыскать Жана Сурума.

— Думаешь, он все еще там?

— Если нет, повешусь... какой-нибудь красотке на шею, так же, как ты.

— Брось язвить!

Мы пришли на вокзал. На этот раз наш поезд был не особенно переполнен, нам удалось занять место у окна. И стекла здесь были не закрашены, так что мы снова могли любоваться дорогой, по которой полгода назад проезжали на Мадридский фронт. Каждая деревенька, каждый холм казались старыми знакомыми и проплывали за окном воспоминанием о наших первых днях в Испании. Справа поднимались синеватые зубцы Чинчильи, увенчанной мрачным силуэтом средневековой крепости. Потом возвышенность перешла в холмистую степь, и на склонах одного из холмов раскинулся городок Альманса. Перед отправкой на фронт мы проходили там обучение в древнем городском монастыре. В башне монастырского собора лейтенант Максимов посвящал меня в тайны топографических знаков и оптики, а