Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Вскоре разговор коснулся испанской интеллигенции.

— Самый цвет ее погибает в этой войне, — сказал сеньор Альварес. — У нас он гибнет в окопах, а там — в застенках, в прямом и переносном смысле. Фашизм ненавидит культуру. Тут он похож на церковь. Вы ведь знаете, что церковь на протяжении многих веков уничтожала, во всяком случае, старалась уничтожать лучших людей Испании, в том числе писателей, художников. Фашисты поступают точно так же. В начале войны в Гренаде убили нашего поэта Гарсиа Лорку. Они, видите, решили, что Гарсиа Лорка слишком влюблен в народ, чтобы не быть с ним заодно, и потому убили. Фашизму не нужна культура. А вы знаете, что Франко прежде командовал иностранным легионом и уже тогда обагрил свои руки кровью народа?

— Да, слышал, — ответил я.

— У этого легиона, который и по сей день остается главной опорой каудильо, страшный лозунг: Viva la muerte![18] Но скажите, молодой человек, разве смерть совместима с культурой, просвещением?

— Думаю, что нет, — ответил я. — Культура и просвещение идут в ногу с жизнью.

— Да, сеньор Анатолио, да! — воскликнул профессор. — Палачи, убийцы всегда ненавидели, всегда подавляли культуру, и так же сейчас поступают фашисты. В Испании, в Германии, в Италии — повсюду. Чтобы воцарился мрак, сначала нужно уничтожить свет. И они уничтожают его с винтовкой в одной руке, с крестом — в другой. Совсем как во времена крестовых походов. Виднейшие профессора, попавшие в лапы фашистам, давно уничтожены. Они не постеснялись даже поднять руку на гордость Испании — философа Мигуэля де Унамуно. Вы о нем слышали?

— Но Унамуно, насколько я знаю, умер естественной смертью.

— Совершенно верно, — согласился профессор Альварес, — он умер естественной смертью, но после того, как к груди старика приставили пистолет. А случилось это на каком-то фашистском сборище в Саламанке. Старый Унамуно поначалу не разобрался в событиях и на первых шагах примкнул к реакции. Когда один из ораторов позволил себе презрительно отозваться о басках, Унамуно, сам баск по национальности, не стерпел и высказал гневный протест. Тогда-то выскочил из толпы одноглазый, хромоногий урод в генеральском мундире иностранного легиона — его звали Мильян Астрей — и, ткнув револьвер в грудь Унамуно, исступленно вскрикнул: «Долой интеллигенцию! Да здравствует смерть!» Но Унамуно не испугался. Теперь он знал свое место в борьбе, и он спокойно ответил бесноватому фашисту: «Вы можете нас победить, но не убедить». И он умер, как вы сказали, естественной смертью: от разрыва сердца... С приставленным к груди пистолетом. — Сеньор Альварес замолчал и дрожащими руками принялся выбивать погасшую трубку. Немного успокоившись, он добавил: — Вот так, сеньор Анатолио, они борются за новую Испанию: долой интеллигенцию, да здравствует смерть...

Росита с мамой внесли кофе и домашнее печенье из рисовой муки. После тягостной беседы мы оба молчали. Профессор, видимо, продолжал размышлять о судьбе испанской интеллигенции, а я — о нем самом. «Хорошо, — подумал я, — что такой человек сегодня учит молодежь, учит, как жить, найти свое место в больших событиях. И, если даже фашистам удастся потопить в крови республику, такие люди все равно до последнего вздоха останутся вместе со своим народом, потому что у них только два пути: свобода или смерть».

Поезд отходил не скоро, и Росита предложила проводить меня до последнего пригорода, откуда ходили трамваи. Перейдя через Магро, мы очутились на шоссе. К трамваю путь оказался неблизким, и я решил попросить постовых милиционеров остановить попутную машину.

— Если оставите нам свою девушку, — сказал постовой, кивнув на Роситу, — задержим для вас роскошный лимузин.

— Идет, — ответил я с улыбкой. — Она останется.

В первой же машине нашлось свободное место. В ней ехали офицеры. Узнав, что я из интербригады, они охотно согласились подвезти меня. Прощаясь, Росита обещала завтра проведать меня в гостинице.

По одежде, разговору я заключил, что мои попутчики — штабисты. Они упомянули бои под Теруэлем, и я, не сдержавшись, высказал свою радость по поводу победы. Они хмуро посмотрели на меня, а старший, седой коронель, сказал устало:

— Теруэльская операция пока не закончена, молодой человек, и как она закончится, трудно сказать.

— Но Теруэль ведь взят! — воскликнул я.

Коронель натянуто улыбнулся.

— Вы правы, но это стоило чрезмерных усилий. Мятежники сосредоточили под Теруэлем огромное количество боевой силы и техники для ответного удара. А наши возможности — это я говорю только вам — уже исчерпаны. — И потом добавил: — Теруэль нам обошелся слишком дорого. Они воюют с помощью техники, мы — с помощью человеческих сердец.

Его слова были для меня словно ушат холодной воды. Неужели положение под Теруэлем настолько серьезно? Но эти люди казались достаточно сведущими, чтобы сомневаться в их словах. Мне вспомнился вечер в Кордовской провинции, когда мы, узнав о взятии Теруэля, на радостях открыли огонь по мятежникам. Весь фронт тогда салютовал героям Теруэля, и вдруг... Вдруг мне говорят, что Теруэль едва ли сможет удержаться!.. Но если фашисты снова займут Теруэль и ринутся дальше, что тогда? Оттуда недалеко и Валенсия, море. А если они прорвутся к Средиземному морю, территория республики окажется расчлененной надвое, и тогда победа республиканцев еще больше ставится под вопрос. Я не сомневался, что все мы в глубине души допускали самое худшее, но взятие Теруэля разогнало мрачные мысли. А теперь?..

В гостинице меня ждали Борис и Жан Сурум. Это была шумная, радостная встреча. Жан Сурум, как и Борис, после блестящей разведывательной операции был произведен в младшие лейтенанты. Перед наступлением на Теруэль он со своим отрядом на лыжах перешел через горы, углубился в тыл противника и там взорвал несколько шоссейных и железных мостов, чтобы не допустить подвоза свежих сил и боеприпасов.

— Эх, ребята, видели бы вы! — то и дело восклицал Жан Сурум, вспоминая взятие Теруэля. — Ночью, в снег, в метель вдруг вспыхнули прожекторы, и сотни орудий прямой наводкой стали громить крепость на горе. Потом пошла пехота. Удар был внезапный. Десять тысяч фашистов сражались, как львы, пока их не окружили...

— А как там теперь? — осторожно спросил я.

— Теперь скверно, — с тяжким вздохом ответил Жан. — С Севера противник перебрасывает подкрепления. Чем это все кончится, не знаю.

— Кончится тем, чем и должно кончиться: разобьем фашистов! — бодро сказал Борис. — Даю