Люди из Бильбао рождаются где захотят - Мария Ларреа

Мне двадцать пять. В деревеньке Пор-Паради в первую брачную ночь я снова забеременела. Последний год обучения — судьба не изменяет своей цикличности. Однако тогда я обрадовалась новости: я хочу этого ребенка и сохраню его.

Адам.

Он родился под знаком Близнецов. Через девять месяцев я держала в руках светловолосого голубоглазого младенца с загадочной ямочкой на подбородке. Как и любой родитель, мы высматривали в нем черты родственников из обеих семей. Таких ямочек ни у кого не было. И плевать: наш ребенок, прижатый к моей груди, отличался необычайной красотой, в крошечном личике таилась утонченность. Меня мгновенно пронзила любовь до дрожи, окрашенная беспокойством, что я ему наврежу и не смогу соответствовать идеалам материнства.

Мечтаю навсегда забыть резкий голос акушерки, ее чертов южный акцент и угрозы.

— Тужьтесь, а то я разозлюсь.

Я хотела бы избежать ошибки, допущенной ее ассистенткой: одним неловким движением скальпеля та сделала внутренний надрез. Ткани вагины, мышц и кожи зашили викриловой нитью 3,5. Шрам между ног превратился в слова, подчеркнутые красным в медицинской карте: сложный полный разрыв паха. Рана того дня, когда я стала матерью, — рана рождения и жизни.

Я чувствовала, что сложности при родах имеют скрытый смысл. В тот раз я озвучила это Робину, прямо в родильном отделении: однажды я пойму почему.

В одно апрельское воскресенье я приехала к Еве.

Длинные светлые волосы, образ Мэрилин Монро. Она приняла меня в странной квартире в Нёйи-сюр-Сен. Я следовала за хрупким силуэтом по темному лабиринту из коридоров того османского здания, где царил аромат розы и сандала, а стены были увешаны мандалами и изображениями индуистских богинь. Все сошлось: я пришла к мистику двухтысячного года. Я слушала, как она вещала о каббале и алхимии. Я пришла, чтобы постичь искусство Таро.

Уже некоторое время я доверяла картам после того, как открыла их для себя благодаря Алехандро Ходоровски. Этот кинематографист и автор комиксов гадал на Таро каждую среду в кафе Двенадцатого округа под соответствующим названием «Дерзай», куда мы заглядывали между съемками с подругой и главным оператором Луизой.

Бистро представляло из себя типичную парижскую дыру, к каким я привыкла, следуя по стопам отца-алкоголика и променяв лимонад на разливное пиво. Там всегда было битком: каждый надеялся на предсказания седовласого гуру. Вокруг звучала прелестная испанская речь во всем ее разнообразии. Мексиканцы, чилийцы и аргентинцы напоминали, что мой родной язык принадлежит не только консьержкам и уборщицам. Передо мной предстал новый мир, но я, наследница Изабеллы Кастильской и подонков-конкистадоров, всегда чувствовала себя не на той стороне.

Каждый раз повторялся один и тот же ритуал: мастер Ходо приходил в черном костюме, усаживался за стол и разворачивал небольшой коврик из фиолетового фетра. Пустой стул напротив. Кидали жребий, чтобы определить того или ту, кому посчастливится с ним пообщаться. Алехандро обладал неотразимой, вечно насмешливой улыбкой и юными глазами. Он внимательно выслушивал все истории: от самых мрачных до самых банальных. Вопрос, три карты. Со сбивающей с толку молниеносностью он определял проблему пришедшего и зачастую прописывал обратиться к психомагии: разыграть выздоровление, выяснить недосказанности с умершими, отсутствующими или злодеями.

«Я сэкономил тебе десять лет психоанализа!» — Эта фраза регулярно звучала из уст чилийского волшебника страны Оз.

Я присутствовала на сеансах и приходила в восторг от рекомендаций: одна, чтобы справиться с паническим страхом собак, должна была переспать со своим партнером, предварительно окрасив его член в красный; от второй требовалось ударить плеткой двадцать один раз по могиле деда, совершившего инцест. Кого-то он побудил исправить нос, уверяя, будто этот уродливый клюв унаследованный от отца, больше не нужен.

Я всегда жаждала больше: больше раскладов, больше ответов. Я одержимо размышляла о «Марсельском Таро», его арканах и густых символах, предстающих иногда в ужасающем свете. Снова и снова раскладывать лезвия слева направо, чтобы они сделали всю грязную работу за меня и ответили на мои многочисленные вопросы. Преуспею ли я в мире кино? Как пройдут съемки? Я чувствовала себя самозванкой без настоящих способностей к гаданию.

Жизнь пугала меня. Я была убеждена: когда-нибудь окружающие меня раскроил и поймут, что я не заслужила место в школе, внимания, любви, замужества. Чтобы завязать с четвертинками бромазепама и угомонить вечные сомнения, я сама раскладывала карты. С козырями в руке я думала, что нашла избавление от тревоги. Там всегда находился ответ на мои проблемы и мучения. Поэтому, когда мне рассказали о талантливой ученице Ходоровски с библейским именем, которая обучает искусству Таро, я помчалась к ней.

Заглянув мне прямо в глаза, таролог Ева предложила изучить расклад тени: восемь карт, два ряда. Они сложатся в явную фразу и в предложение со скрытым смыслом. Ева спросила, что бы я пожелала узнать или решить в жизни. Я тут же озвучила вопрос, который казался мне пустяковым и безобидным, а значит, идеальным для эзотерической тренировки. Мне не хотелось рисковать по-крупному. Я могла бы что-то утратить, заигравшись с судьбой. Мне требовалось лишь развязать пару узелков.

— Почему я играю себя в своих фильмах?

В короткометражках я регулярно появлялась в кадре и иногда изображала падение, оправдываясь комическим жанром. Я перетасовала колоду. Почему? Откуда это желание быть по обе стороны камеры? Восемь карт. Нужно выбрать. Я провела по ним пальцами.

Восемь карт.

Я перевернула их.

Ева потеряла дар речи и уставилась на таинственный танец персонажей. Ей нужно связать символы между собой, подобрать слова и добавить цифры. Вдруг она помрачнела: я почувствовала, насколько она потрясена прочитанным в картах, которые мне по-прежнему непонятны. Я запаниковала, как будто оказалась перед рентгенологом, рассматривающим снимок моих легких или мозга. Я умру? Правда?

Часы показывали четыре, но казалось, будто наступила полночь — снаружи бушевала гроза. Я была не в силах контролировать дергающиеся веки. Наверное, нехватка магния, потому что сердце бешено колотилось — каждый удар отдавался в глазах.

— Ну что?

(Анна, сестра Анна, ты уже поняла, что там впереди?)[30]

— Ты играешь в собственных фильмах ради признания.

— Да, все верно, я хочу, чтобы меня любили, пока ничего особ…

Ева перебила:

— Ты ищешь не то признание: Ты, случайно, не знаешь, были ли у твоей матери романы на стороне? Другой мужчина?

Я напрягла извилины в поисках ответа, но тщетно: никогда не представляла