Еще 11 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина

Остальное ленинградское приключение и приключением-то назвать нельзя. Сплошная череда неудобств и огорчений.

Я так просила разбудить меня в поезде, когда будем проезжать Бологое с Иль-Поповкой! Но мама и сама проспала, а тётя Рая решила, цитирую: «Пусть ребёнок отдохнёт, подниматься-то рано». В итоге проснулась я, когда в купе сунула голову проводница (вагоноуважатая) и крикнула негодующе: «Ленинград, встаём!»

Мы засуетились, затолкались, высыпались на платформу, оставив на столике в вагоне красивые подстаканники – я думала, забыли, а потом оказалось, их никто нам и не дарил. Город Ленинград был серым и тонул в дожде. Какой-то Гарик нас не встретил. В такси знакомо пахло пыльным валенком, мама ругалась на неведомого Гарика и говорила, что надо было ехать на метро. Тётя Рая цыкала на маму: «Люсь, ну неудобно, Люсь, ну чего ты». В гостиницу нас не селили, потом заселили, но с плохо скрываемой враждебностью. Одеяло в номере кусалось. Я провела по нему рукой и даже ничего не сказала, но мама заметила и обозлилась: «Опять тебе всё колется! Тоже мне, принцесса на горошине! Потерпишь!» Потом нас с Радиком оставили в тёти-Раином номере, строго-настрого запретив выходить, а мамы куда-то ушли. Вернулись очень нескоро, сели на кровать с кусачим одеялом, стали рассматривать какие-то удостоверения, тыкать в фотографии и убеждать друг друга, что они на эти фотографии похожи. Тогда в Москве и Ленинграде продукты можно было купить только местным жителям, по специальному документу с фото, и мамы одолжили такие документы у тёти-Раиной двоюродной сестры. Было решено, что тётя Рая пойдёт на шопинг с удостоверением сестры (всё-таки родственники), а мама – с удостоверением дочери сестры (всё-таки актриса, изобразит).

– Ефросинья, правда же мы с этой женщиной одно лицо? – спросила мама, предъявив документ понарошку.

На фото была девушка с выбеленной «химией» и тяжёлой нижней челюстью. Мама недавно сделала каре и покрасилась в «тёмный каштан», а сейчас старательно выпячивала подбородок. Мне уже попало за то, что одеяло колется, так что я кивала как можно убедительнее: «Ага, похожа, только у неё клипсы другие». Уж очень мне хотелось поехать на улицу Бассейную, лучше сразу на кораблике да через Эрмитаж.

Но мы поехали, конечно же, в магазины. И стояли там в очередях, пока ноги не стали напоминать колонны Казанского собора, а в утешение получили с Радиком по жёлтому мороженому и обещанию завтра отправиться в какой-то Петергоф (другой город, что ли?) к шутихам (наверное, маминым и тёти-Раиным подругам).

В Петергофе тоже накрапывал дождь, фонтаны-шутихи работали и поливали нас водой, а мамы ахали, ругались: «Куда вы такие мокрые, заболеете ещё!» – и мороженое больше не покупали.

Потом был незабываемый вечер эротического кино, а наутро мы перебрались из гостиницы к тем самым родственникам тёти Раи, которые давали нам удостоверения с покупательской способностью. Там все бесконечно сидели за столом и пили, а нас с Радиком отправили спать в одну кровать. Положили валетом, потому что больше некуда. Так неловко мне не было ещё долго – примерно до первого посещения гинеколога. Радик тоже растерялся, замкнулся, закутал ноги в одеяло, стараясь держать их подальше от меня, и сказал, что будет читать книжку. Страницу не перевернул ни разу.

Пожалуй, больше я о Ленинграде ничего и не помню. Ну, ещё мы опоздали на обратный поезд, потому что тётя Рая перепутала время: он отправлялся в двадцать минут чего-то там, а она запомнила без двадцати, и никто не проверил. Мы посмотрели на хвост удаляющегося состава, в котором пустовало целое купе, и направились к кассам, храня тяжёлое молчание. Билеты были только на боковушку в плацкарте: там мы и поехали вчетвером. На этот раз валетом с мамой, а не Радиком, слава богу. Ночью в окно сильно дуло, так что в Москву я прибыла с заложенным носом, а в электричке до Тулы затемпературила. Мама злилась: «Говорили же вам, поменьше надо под шутихами бегать!» В Туле на платформе нас встречала бабушка. «Вот, полюбуйтесь, Тамара Петровна! – указала мама на меня. – Что ж за ребёнок за такой, вся изнылась, всё ей не так. Чтоб я ещё с ней куда-то поехала…» Бабушка прижала меня к себе и повезла на Первый лечить, там от вокзала недалеко.

Через год Ленинград переименовали в Санкт-Петербург. Я втайне была рада: красивое название «Ленинград» этот город не оправдывал. В Бологое мы потом как-то съездили с Алейник. Просто вышли ночью из поезда, не доехав до Питера. На улицу Бассейную я однажды затащила Бестужева, он не понял: горсть пятиэтажек, зачем нам туда (впоследствии выяснилось, что человек рассеянный жил на улице, которая теперь называется Некрасова, а современную ненастоящую Бассейную построили позже в другом месте). В Иль-Поповке я так и не побывала. Петербург люблю, но меньше, чем могла бы.

Итак, у Доди были блины, у меня Ленинград. Позже я периодически слышала от друзей и знакомых, что и их коснулось в той или иной мере большое детское разочарование. Когда ждёшь чего-то грандиозного от слова, названия, имени и считаешь минуты до вашей встречи, а потом вместо гарантированной радости получаешь удар под дых. Такое трудно забыть, но забыть хочется, и ты вытесняешь из памяти всё относительно приятное, связанное с «обидчиком», и оставляешь только плохое. Маленькая Голубушкина, например, расплакалась, увидев Бахчисарайский фонтан слёз: представляла себе колоссальный водяной цветок, как в парке, а получила какие-то невразумительные штуки, выковырянные в стене… Яна Яцкевич во время школьной поездки в Италию была раздосадована видом Пизанской башни – недостаточным углом наклона, что ли («Вообще-то, никуда она не падает, это ж очевидно!»). Десятилетний Ермолаев, отстояв очередь в первый «Макдоналдс» Москвы, откусил от хвалёного гамбургера пару раз и не смог дальше есть: невкусно, булка как бумага, котлета какая-то мокрая. Передумал лишь спустя годы… Храбрых разлюбил Modern Talking, когда узнал, что это поют мужчины, а не женщины, а Удалых перестал слушать Аманду Лир по причине ровно обратной (он думал, это певец с красивым именем Аман Далир и красивым же мужским голосом).

Ну и каждый журналист знает, что лучше не брать интервью у своего кумира. Обязательно нарвёшься на грубость, глупость, да просто плохое настроение – и себе его испортишь надолго, вместе с впечатлением от талантливого человека, так неталантливо себя ведущего. Это уже детства не касается, но ощущения похожи. Не каждый голый король годится для эротического кино…

Всё это я вспомнила не для того,