Проблески - Айрис Вольф

в трудное положение. Источники своих знаний она держала при себе. Когда Лев еще учился в школе, она его однажды предостерегла. Мол, вскоре его вызовут из класса, поведут к директору, но тот сразу покинет кабинет. Там будут два господина, очень вежливые, они предложат поговорить — при этом беседовать станет только один, а другой ограничится упражнениями в созерцании. Первый скажет: мол, этот господин хотел бы знать… И последуют всевозможные вопросы, как будто второй немой или очень важный, чтобы самому открывать рот. И Льву тогда не надо волноваться, нужно отвечать на все вопросы только одно: он ничего не знает. И когда заметит, что их вежливость начинает улетучиваться, потребовать, чтобы его вернули обратно в класс. Если они не согласятся, ему надо сказать, что сообщит об этом разговоре своему брату, и назвать имя того.

На вопрос, кто эти господа и чего они хотят, бабушка ответила, что лучше ему не знать.

А как он их опознает?

По серым костюмам и изящным кожаным туфлям.

И Лев почти не удивился, когда несколько недель спустя после этого разговора встретил их в кабинете директора.

Была еще одна определенная деталь, которую следовало знать о бунике.

Она когда-то хотела стать танцовщицей.

Она вышла замуж за человека, которого любила.

Она была ограблена.

Когда буника в семнадцать лет родила своего первого ребенка и после родов вернулась домой, она и ее муж нашли дом опустошенным.

— Они забрали у нас всё, — сказала она. И, как будто никто не понимал, что это означает, повторила: — Всё. — И словно и этого показалось мало, перечислила предметы, которых у нее больше не было. Буника в семнадцать лет стала матерью и лишилась всего. У нее не было сковородок и кастрюль, не было вилок и ложек; не было ни подушки, ни одеяла, ни постели, ни лампы; ни расчески, ни платья. Только мебель осталась.

Супругам пришлось обзаводиться заново всем, но бывшим в употреблении. Что-то пожертвовали соседи, что-то собрали друзья и родня, отчего и появились обиды: родители ее мужа дали сыну только тужурку, в которой чистили двор. Но и в этой тужурке он был красавец, говорила буника. В галерее предков он красовался с импозантными усами, рядом висели портреты их сыновей: отец Льва, который потом погиб при сходе лавины, и дядя Льва, который работал на Черном море (оба с одинаковым самоуверенным, вызывающим взглядом), и когда буника произносила слово «красавец», у нее менялась осанка, словно он стоял рядом с ней. Брак был счастливым, она давала ему все, что он хотел, когда хотел, — и это имело следствием, что у нее было несколько «выскабливаний», как она это называла.

Может быть, думал Лев, ее беспокойство и неугомонность коренились в этом раннем переживании. Не тогда ли она поняла, что в трудные времена надо полагаться только на себя. И, возможно, поэтому существовала та комната, которая не служила ничему иному, как сохранению вещей, и которая странным и явным образом оставалась нежилой и принадлежала только прошлому.

Дождь стекал по стеклам окон, на подоконнике горела свеча. Краски вытканных настенных ковров были едва различимы. В серванте за стеклом размещался хрусталь: графин для воды, графин для вина, графин для водки, стаканы для воды, бокалы для вина, стопки для водки, рюмки для ликера, а еще тарелки для десерта, вазы и пепельница. Хотя все это с трудом собиралось годами, ничто из этого никогда не использовалось. В открытой боковой части серванта стояли фарфоровые фигурки, расписанные деревянные тарелки и глиняные кружки. На спинке дивана в ряд сидели куклы в румынских национальных нарядах. У окна висели иконы.

Диван, внезапно потревоженный, недовольно сморщился, и Лев осознал, что он, войдя в эту комнату, невольно сдержал дыхание. Он уже давно не верил в привидения, но и сегодня предпочел бы кухню, где стояли кастрюли, в воздух поднималась мука, а в теплые дни у открытых дверей собирались кошки и ждали, не перепадет ли им чего-нибудь.

Его бабушка поставила на стол бутылку содовой и малиновый сироп, а потом присела так, будто совершает большую жертву. Лев чувствовал затылком взгляды кукол.

Буника не таясь сказала, что до нее дошли слухи, будто те брат и сестра из гостиницы, с которыми Лев и Като годами водили знакомство, находятся под наблюдением, того и гляди будут неприятности, с самого верха.

— Ты имеешь в виду Милену и Камиля?

Он спросил это с нереалистической надеждой, что это не они.

Струи дождя совсем отняли свету комнаты. Буника кивнула, но казалась при этом закаменевшей, словно малейшее движение катапультировало бы ее на обычную орбиту. Лев взял в руки одну из кукол, ее глаза со стуком закрылись.

Камиль должен вести себя тихо, она именно это имела в виду — тихо, не надо ему свистеть в церкви. А что касается его (Лев догадывался, что она скажет), то, по ее мнению, было бы лучше прервать контакт с этими людьми.

Он не может это сделать, ответил Лев.

Буника смотрела на мерцающую свечу на подоконнике.

— Тогда будь хотя бы осторожен. Это не тот случай, чтобы…

— Я знаю.

— Благодарите твоего деда.

Подчеркнутое слово «твоего» обозначило дистанцию, которая отделяла ее от семьи Лиз. Сам упрек был не нов.

С тех пор как Ферри сбежал, они за все говорили спасибо ему.

Снова не хватает одного инструмента, сказал Имре вместо приветствия. Только вчера поступили тиски, и кто-то увел одни из них.

Может быть, они где-нибудь в шкафчике, предположил Лев. Никто бы не мог так быстро утащить тиски.

Он уже велел обыскать все шкафчики, ответил Имре. А тиски не нашлись.

Лев помотал головой, когда Имре предложил ему водки.

Тот пожал плечами и осушил две стопки. Медленно опустил руку, подошел к полке и поставил стопки на место. У Имре все еще была поступь, словно он шел по лесу: пружинящая, размашистая, не слышно ни одного шага. Он был терпелив, щедр — до известного предела. Его инстинкт подсказывал ему, когда он должен действовать, а когда позволить всему идти своим чередом. Мужчины его уважали. Он различал породу древесины — по структуре и запаху, подобно знатокам вин. Говорил на четырех языках — венгерском, румынском, украинском и немецком; владел ими со всеми нюансами — иронией, юмором, образностью, насколько Лев мог понять это относительно румынского и немецкого; читал по-русски, что объяснялось его происхождением. Он родился в Черновцах, в том году, когда статуя Ленина перед Немецким театром была обезглавлена. Он говорил, что происходит