Проблески - Айрис Вольф

Дорин подарил ему перочинный нож. Валеа простился с ним так, будто Лев отлучался на поле или в лес. И больше ничего.

Поезд ехал всю ночь. Если только ехал. Несколько раз они стояли, пропуская вперед другие составы. Никто за всю поездку не поинтересовался, не хочет ли кто есть или пить. Прибыли на место только утром, Лев увидел равнину, низкий, будто проведенный спокойной рукой горизонт.

Кто-то сказал: Банат.

Кто-то сказал: Решица!

С вокзала сразу повели в казарму. Он получил первое, мимолетное представление о городе. Многоквартирные здания и самые простые дома, без деревянных фронтонов или лавочек, пристроенных к воротам. Дымчато-голубые, яблочно-зеленые, охряно-желтые. Промышленность покрыла склоны дымовыми трубами, градирнями, складскими помещениями. Слышался грохот, рев механизмов. Печаль охватывала Льва от этого вида, смешиваясь с его тревогой, лихорадочной усталостью.

Что же это за город? По крайней мере, река здесь хотя бы Бырзава?

В казарме снова прозвучал приказ ждать. Его фамилию произнесли чужим, непривычным говором и вопросительным тоном. На вопрос ответило его тело, его присутствие здесь. Голый, он не стыдился. Был сильным — благодаря работе в лесу, которой занимался летом. Его одежду засунули в вещмешок, тот зашили и подписали его именем. Потом побрили наголо. Брюки из его обмундирования оказались коротковаты, как и рукава кителя; и на выдаче обуви никто не спросил его размер. Начались обмены, сложнее всего было найти подходящую обувь. Через какое-то время Лев получил пару, хоть и еще более поношенную, чем первоначальная, но она хотя бы подходила ему по ноге. Только к подштанникам он не мог приспособиться: они кололись и держались на простом шнурке, который надо было затянуть и завязать.

Целыми неделями ничего, кроме упражнений. Сразу после завтрака они приступали к муштре, а до обеда и вечером к строевой подготовке. Стрельбы проводились на лугу. Площадка была огорожена, чтобы никто из гражданских не попал на линию огня.

Строевая не особенно докучала ему, равно как и одни и те же перечисления героических подвигов Чаушеску перед едой, как будто они молились в монастырской трапезной. Что ему досаждало, так это произвол старших. Лев, будучи младшим в семье, знал толк в иерархии: если плохой день был у Валеа, он вымещал это на Дорине. Тот, в свою очередь, на Льве, и этот всегда стоял перед вопросом, неужели очередь так и закончится на нем. Его мать ничем не могла ему помочь. Валеа и Дорин ее уже не слушались; они позволяли ей кормить себя, только права слова она не имела.

По воскресеньям они были свободны, но в одно из первых же воскресений их подняли по тревоге, чтобы рыть канаву. Каждому отмерили по три погонных метра, земля оказалась твердой, лом то и дело натыкался на камни, а кто не выполнит свою норму, тот не получит ужин. Солдату, который не справился со своими метрами, Лев принес из столовой сыра и хлеба. Это был молодой серб, на чьем лице запечатлелась тоска по дому.

Пластиковый брелок-сова из детства лежал у него под подушкой. Его он видел первым, когда открывал глаза, и последним, когда закрывал. Чемодан, который Лев держал у себя под кроватью, служил ему и письменным столом, и табуретом, и скамейкой для ног — залог из другого мира. Иногда он его доставал, перебирал белье, которое Лиз собрала ему с собой и которым он, как и всеми ценностями, что находились в чемодане, не мог воспользоваться. Ему все больше досаждали подштанники: они кололись нестерпимо; кроме того, во время муштры порвались тесемки, подштанники сваливались и висели тряпкой у него на заднице. Недолго думая, он подменил их трусами, привезенными из дома.

Вскоре после этого Льва ночью подняли с постели. Двое мужчин выволокли его во двор казармы. В темноте он не различал их лиц. В воздухе висел аромат ванили и золы.

Ему велели раздеться до трусов.

Метеорит опалил ночь, распоров ее надвое.

Потом приступили они.

Если бы не случилось истории с трусами, он бы, может, принял присягу.

После прохождения базовой подготовки их по одному вызывали к командиру для принятия присяги. Рука на оружии, взгляд на триколоре, за Отечество.

Он не будет присягать, сказал Лев.

Командир удостоверился, что не ослышался.

Лев молчал, мельком глянул на второго, якобы безучастного человека, который протянул ему ружье. Тип в аккуратно сидящей униформе, которую ему наверняка не пришлось подбирать путем обмена с товарищами, и от него исходил сладковатый аромат, как от трубочного табака. Ванили и золы.

Последовали угрозы. Его предадут трибуналу в Тимишоаре, если он сейчас не примет присягу. Снаружи ждали другие солдаты, процедура должна была проходить как на конвейере. Лев заметил растерянность командира.

Последовали другие словесные запугивания.

Лев отложил ружье, повторил, что присягать не будет.

Тут вмешался второй человек.

А на чем он готов поклясться?

Лев огляделся в помещении.

Его подначивало.

Либо они разрубят тебя на куски, либо ты продержишься.

— Я присягну на этой швабре, — сказал он и кивнул в угол, где стояло ведро и прислоненная к нему швабра.

Открылась дверь, кто-то спросил, все ли в порядке.

— Да, — рявкнул командир. — Разумеется, все в порядке!

Дверь снова закрылась.

Ванильный человек сунул швабру в руки Льву.

— Присягай, не то я загоню ее тебе в задницу.

И Лев принес свою клятву, держа руку на черенке швабры.

Его отправили не в войсковое подразделение, а на работы. Это была месть за его поведение, и он это принял. Поездка началась на грузовике, Лев просидел несколько часов на своем чемодане среди остальных. Кто-то прорезал перочинным ножичком дыру в брезенте, и они по очереди в нее глядели.

В одном городе тот молодой серб, Иво, выкрикнул, что они находятся в Тыргу-Жиу, недалеко от «Врат поцелуя», памятника павшим воинам Первой мировой войны. Но они не остановились в городе, а проследовали выше в горы, в Южные Карпаты, где еще лежал снег метровой толщины. Ветки елей под тяжестью снега клонились к земле, дороги вели в белизну, утыканную деревьями. Здесь его вновь передали под ответственность лесу, но теперь уже без присмотра Имре. Их распределили по баракам, но изолированным, и им снова пришлось раздеться, чтобы получить свою рабочую робу, на сей раз друг перед другом. У Иво случилась эрекция, кто-то шепнул, нельзя ли прийти к нему ночью, мужчины засмеялись. Лев слышал вокруг румынскую, венгерскую, саксонскую речь и банатский