Проблески - Айрис Вольф

Сам виноват, будешь знать, как присягать на швабре, думал он в свою первую ночь в туннеле, где вода затекала ему в резиновые сапоги. Он с состраданием смотрел на остальных: а эти-то бедняги что такого сделали, чтобы вкалывать здесь?

Впрочем, для этого хватало и одного анекдота про Чаушеску.

Про главу государства ходило много анекдотов. При этом с ним связывали и надежды, ведь Румыния единственная страна Варшавского договора, которая не послала войска в Прагу, и он поддерживал дипломатические отношения с Западом. Но явно потерял рассудок с тех пор, как побывал в Китае; или что-то ударило ему в голову, когда в Германии ему на шею повесили крест за заслуги.

Они рыли тоннель для водопровода. В иные часы они стояли по колено в воде, а их инструмент видал виды. Утром приходил грузовик без брезента и развозил их на ледяном ветру по баракам.

И куда подевался этот проклятый брезент, крикнул один из них.

Он был здесь еще на прошлой неделе, сказал другой.

Лев раздумывал о том, что о темноте зачастую говорят в переносном смысле. Но теперь он узнал, что представляют собой темнота и холод в реальности. Холод, который не оставляет никаких других желаний, кроме как сдаться ему. По возвращении в барак он едва мог пошевелить пальцем. Когда хотел снять брюки, они разорвались посередине надвое. Он почувствовал, как онемели ноги. Тяга точно из глубины земли. Он упал на койку, укрыл их, надеясь, что никто не заметил произошедшее, — пока приступ не пройдет и он снова не сможет двигаться.

Кто однажды упал, тот продолжал падать все ниже, и если не уследишь за собой, то станешь отребьем, с которым каждый сделает что хочет. Надо снова пробираться наверх, и Лев ждал подходящего момента.

В начале июня он получил отпуск.

Мать испуганно отстранила его от себя на длину вытянутых рук.

— Чем они вас там кормят?

— Нормально кормят, — попытался Лев успокоить ее.

— Нормально для какой работы?

После того как и дед непривычно долго оглядывал его, Лев подошел к зеркалу. Он отощал, взгляд был одичалый. Коротко остриженные волосы обнажали контуры его головы.

Буника сказала, что не следовало понимать так уж буквально ее слова об исчезновении.

Он сел к столу и потянулся к еде. Сплошные вкусности, которые приготовили в его честь: паприкаш, булка с маком, кофе со сливками — как в кафе, сказал Ферри. Буника же отказалась от сливок. Мол, хочет видеть, какой цвет у кофе. Лиз при этом комментарии шумно втянула воздух. Дорин и его подруга тоже пришли на обед. Бредика и ее семья подтянутся к ним только во второй половине дня. Валеа сидел во главе стола, на прежнем месте отца. Он потребовал, чтобы Лев рассказал, в каком подразделении в горах он служит (так он это назвал).

Лев жевал кусок пирога, пытаясь оттянуть ответ. Валеа придавал своей службе в армии ореол славы. Довольно часто всем приходилось выслушивать его геройские истории.

— Да что там рассказывать, — отмахнулся Лев.

Это прозвучало глуповато.

— Ну, что ты пережил.

Знал бы его брат, что означало рыть туннель.

— Не могу распространяться, — ответил Лев.

Валеа метнул в него недоверчивый взгляд. И пока он, вероятно, рисовал себе битвы за социалистическую республику, Лев снова забил рот пирогом.

После того как все разошлись и за столом остались только Ферри и Лев, Лиз закрыла двери в передней. Как по команде дед погасил свою сигарету и поднялся. Все это было так примечательно, что даже Халил, который лежал на стуле, свернувшись калачиком, поднял голову. Он рассчитывал во время еды на хвостик колбасы и на сметану, потому что Лев и подруга Дорина Сильва исподволь его подкармливали.

— Не хочешь со мной прогуляться? — спросил Ферри.

Лев, которому стало дурновато от съеденного, спросил:

— Прямо сейчас?

— Твоему деду требуется твоя помощь.

— Да, конечно, — спохватился Лев.

В саду Ферри уточнил, сколько продлится отпуск Льва.

— Еще неделю.

— Этого должно хватить.

Ферри порылся в куче обрезанных веток, пока не нашел подходящую палку.

Лев молча ждал. Для чего это?

Только когда они оставили позади сад и хлев, дед снова заговорил:

— Мне нужен человек, который отвезет меня к парковке вблизи венгерской границы.

Лев мгновенно понял, что это значит.

— Ты же вроде подал бумаги, заявление.

— Бумаги, — презрительно сказал Ферри. — Они придут, когда я буду уже в земле лежать.

— А что станет с Лиз? И со всеми нами?

— Вы последуете за мной, — сказал дед. — Вам гораздо проще потом так сделать, если я окажусь уже на Западе.

Хотят ли они этого вообще, он не спросил.

Лев думал о спирали, которая вела вниз. Человек, который упал, будет опускаться все ниже. За помощь в побеге полагалось тюремное заключение.

— Ты же знаешь, я отвезу тебя куда угодно.

Лиз с многозначительным видом протянула ему записку.

— Ты что, ее теперь избегаешь?

Его имя было написано печатными буквами, а под ними контуры птицы. Раньше бы он стоял у дома Като в первый же день, а то и в первый час. Почему же теперь все иначе? Его гнев, его разочарование из-за ее отказа исчезли, с ними, как и со многим другим, было покончено в туннеле.

Поначалу никто не открывал, когда он в обед постучался в ее дверь.

Собака безучастно грызла кукурузный початок, лишь ненадолго подняв голову, когда Лев перешагнул через забор вместо того, чтобы утруждать ворота. Лев заглянул в отбитый уголок стекла, где торчала картинка Эйфелевой башни. На кухонном столе лежали бумаги. В окне появилось лицо, водянистые глаза, на шее следы пчелиных укусов. Отец Като сказал ему, что ее нет дома. Лев пожелал ему хорошего дня и спросил себя, почему они не оставят эти манерности. Всякая попытка завести разговор, который выходил бы за пределы схемы вопрос — ответ, терпела неудачу. Отец Като производил такое впечатление, будто понятия не имел, кто такой Лев или что ему здесь надо. Хуже того: вероятно, он понятия не имел и о том, что за человек была его дочь.

Лев поднялся по едва протоптанной тропе позади дома.

Бледные, светло-зеленые холмы.

Несколько быстрых, кристально чистых звуков.

Так могла свистеть только Като. Он свистнул в ответ.

Вскоре она уже стояла перед ним. Он уловил смятение, которое примешалось к ее радости, когда она увидела, как он изменился.

Они заговорили в один голос:

— Мне очень жаль…

— Ну