Смятение чувств - Стефан Цвейг
– Сегодня? – Она удивленно, с явным неудовольствием наморщила лоб. – Сегодня уехать? Что за странные фантазии? И все из-за того, что тебе эти молодые люди несимпатичны? Тебя же никто не заставляет с ними общаться.
Он все еще стоял перед ней, умоляюще сложив руки.
– Говорю же тебе, я этого не вынесу. Я не могу, не могу… Не спрашивай ни о чем, умоляю тебя… Но поверь, я этого не вынесу. Я так не могу. Хоть раз в жизни сделайте что-то ради меня, один-единственный раз…
За стеной снова грянул рояль. Поневоле тронутая этим криком души, она посмотрела на мужа: но до чего же смешным и жалким выглядит этот толстый коротышка, вон, весь побагровел, можно подумать, сейчас прямо удар хватит, глаза бегают, ручки из куцых рукавов торчат, трясутся, – глаза бы ее на это не глядели! Порыв сочувствия мгновенно угас, подавленный твердым словом.
– Это невозможно, – решила она. – На сегодня мы приглашены кататься и уже дали согласие… А уезжать завтра, когда мы за три недели вперед заплатили?.. Только людей смешить… Не вижу ни малейшего повода для отъезда… Лично я остаюсь и Эрна тоже…
– А я, значит, могу ехать, верно?.. Я же только мешаю… Только мешаю вашим… удовольствиям…
Старик не договорил, оборвав свой сдавленный выкрик. Его мешковатая, тучная фигура разом распрямилась, кулаки сжались, на лбу подрагивала вздувшаяся жилка. Что-то рвалось из него, то ли не выкрикнутое слово, то ли ненанесенный удар. Но он лишь круто повернулся, решительно ускоряя на ходу свою косолапую поступь, устремился к лестнице и быстро-быстро, будто за ним гонятся, заковылял вверх по ступеням.
Пыхтя и задыхаясь, старик поднимался по ступеням: скорей наверх, к себе в комнату, лишь бы остаться одному, взять себя в руки, успокоить нервы, лишь бы не сорваться! Вот уже, наконец, его верхний этаж – и тут словно раскаленные когти разорвали ему все нутро – он пошатнулся, весь побелел, едва успев прислониться к стене. О, эта жгучая, лютая, раздирающая боль! Он стиснул зубы, чтобы не закричать, он скулил, он корчился, не в силах выносить эту муку.
Он сразу понял, что с ним: это печеночные колики, один из тех жутких приступов, что так часто подкашивали его в последнее время, но никогда еще не оборачивались столь дьявольскими мучениями, как в этот раз. «Только никаких волнений», – именно сейчас, сквозь немыслимую боль, промелькнуло в голове озабоченное напутствие врача. И сквозь ту же боль он услышал свой саркастический ответ: «Легко сказать – никаких волнений… может, господин профессор, вы изволите мне показать, как избежать волнений, когда… ой… ой…»
Старик стонал уже в голос, столь жгуче терзали незримые когти его беспомощное тело. Он еле-еле дотащился до двери своего номера, открыл ее и прямо в гостиной рухнул на оттоманку, впиваясь зубами в подушку. Едва он лег, боль несколько ослабла, раскаленные гвозди уже не с такой адской свирепостью вонзались в распоротое нутро. «Компресс бы сделать, – вспомнилось ему. – Капли принять, тогда сразу станет легче».
Только вот рядом-то никого, кто бы помог, совсем никого. А сам он не в силах до соседней комнаты дотащиться, даже до шнурка соньерки, чтобы позвонить.
«Никого рядом, – думал он с горечью. – Вот так когда-нибудь и подохну, как собака. Ведь знаю же, что у меня болит, это не печень болит, это смерть моя во мне растет… Знаю, знаю, я конченый человек, и никакие профессора, никакие лечения мне не помогут… В шестьдесят пять поздно выздоравливать… Знаю, знаю, этот кошмар, эти ножи у меня внутри – это смерть моя, а несколько лет, что мне остались, это уже будет не жизнь, только умирание, умирание и ничего больше… Только вот когда, когда я вообще жил? Для себя, ради себя жил – когда?.. Что это была за жизнь: только деньги, вечно деньги, деньги, только и знай, что деньги… Наскребать, зашибать, зарабатывать… И все только для других, а мне вот сейчас от этого какая помощь?.. Вроде и жена у меня была, я взял ее нетронутой, отверз ее лоно, и она родила мне чадо; год за годом мы делили с ней и кров, и воздух, и постель… а сейчас, где она сейчас… Я даже лица ее не узнаю… говорит со мной как чужая, совсем чужая, и ей нет дела до меня, до того, чем я живу, о чем думаю, о чем страдаю, что чувствую… Столько лет она мне уже совсем чужая… Как же до этого дошло, куда это годится?.. И дитя у меня было… На руках моих выросло, я-то думал, я-то верил – вот оно, теперь жизнь начнется сначала, светлей, радостней, счастливей, чем тебе самому выпало, значит, вроде и умираешь не совсем… а она среди ночи от тебя уходит, чтобы в постель к первому встречному… Только для себя одного я и умру, только для себя… Потому как для других я уже умер… Боже, боже, так одиноко мне никогда еще не было…»
Когти внутри иногда все еще свирепо сжимались, но потом вроде снова отпускали. Однако теперь совсем другая боль все мучительней стучала в висках; мысли, эти твердые, острые, нещадно раскаленные камушки, впивались в лоб изнутри; нет, сейчас только не думать ни о чем, только не думать! Старик расстегнул сюртук и жилетку – раздувшийся живот студнем подрагивал под тесной рубашкой. Он осторожно нащупал больное место. «Вот только это, – подумалось ему, – только то, что болит, и есть я… только этот клочок пылающей кожи… и вот это, то, что лютует сейчас внутри, – это и есть все мое достояние, это моя болезнь, моя смерть… только это и есть я… И имя ему уже никакой не коммерции советник, и нет у него жены и дочери, денег и дома, и дела своего тоже нет… А взаправду, наяву есть только то, что я ощущаю сейчас под пальцами, мое тело и это жжение внутри, от которого такая мука… Все остальное вздор и не имеет никакого смысла… зато вот эта боль – только моя боль… и эта кручина – только моя кручина… А они не понимают меня, да и я их не понимаю… вот так и остаешься совсем один, только с собой