Смятение чувств - Стефан Цвейг
– А папа-то у нас где? – спросила Эрна, похоже, сама удивляясь, что хватилась его так поздно.
– Откуда мне знать? – Это уже досадливый голос матери, откровенно раздраженный одним только упоминанием о нем. – Наверно, внизу, в холле ждет и в сотый раз биржевые курсы во франкфуртской газете изучает, больше-то его ничего не интересует. Думаешь, он на озеро хоть раз взглянул? Ему не нравится здесь, днем сегодня он мне так и сказал. Хотел, видите ли, чтобы мы сегодня же уехали.
– Сегодня? Уехали? Да, но почему? – Это уже снова голос Эрны.
– Понятия не имею. Разве его разберешь? Наши знакомые его не устраивают, молодые люди ему не угодили – должно быть, сам чувствует, насколько неуместно рядом с ними его присутствие. Это и правда стыдоба, как он тут ходит: весь помятый, с расстегнутым воротничком… Ты бы сказала ему, пусть хоть вечером за собой следит, тебя он послушает. А сегодня утром… Я думала, я сквозь землю провалюсь от стыда, когда он на нашего tenento[7] из-за зажигалки напустился…
– Да, мама… что с ним такое было?.. Я сама тебя хотела спросить… Что это на папу нашло? Я его в жизни таким не видела… Он меня просто напугал.
– Кто его знает… не в духе был… Вероятно, курсы упали… Или оттого, что мы по-французски говорили… Он вообще не переносит, когда другим весело… Ты вот не заметила, а когда мы танцевали, он в дверях стоял – ну прямо убийца в засаде… И уезжать, видите ли! Немедленно уезжать! Только потому, что ему вдруг здесь разонравилось… Но если ему здесь не по вкусу, нам-то зачем удовольствие портить? Впрочем, меня его капризы не волнуют, пусть говорит и делает что хочет.
Разговор оборвался. Видимо, с вечерним туалетом покончено; ну да, вот и входная дверь стукнула, они выходят из номера, щелкнул выключатель, свет погас.
Старик, притихнув, сидел на оттоманке. Он все до последнего слова слышал. Но странно – было не больно; боли вообще больше не было. То, что прежде так колотилось, буквально разрывалось в груди, этот неистовый часовой механизм – теперь замер; должно быть, сломался. Даже от столь острой обиды ничто там не дрогнуло. Ни ярости, ни гнева в ответ… ничего… ничего… Он невозмутимо застегнулся на все пуговицы, осторожной поступью спустился по лестнице и, войдя в ресторан, подсел за столик к жене и дочери, словно к посторонним.
В тот вечер он ни слова им не сказал, но обе даже не заметили его тяжелого, как стиснутые кулаки, молчания. Не попрощавшись, он вернулся к себе в номер, улегся в постель и погасил свет. Лишь много позже, после вечерних увеселений, пришла его супруга; решив, что он спит, она разделась в темноте. Уже вскоре до него донеслось ее безмятежно посапывающее дыхание.
Теперь, снова наедине с собой, старик немигающим взглядом вперился в бездонную пустоту ночи. Подле него, совсем рядом, что-то лежало и сонно посапывало в темноте; он пытался вспомнить, убедить себя, что тело, в одной комнате с которым он дышит одним воздухом, – то же самое тело, которое он знал молодым и страстным, которое подарило ему ребенка, что с этим телом он связан самым сокровенным таинством крови; снова и снова он заставлял себя думать, что вот это нечто, теплое и мягкое, совсем близко, руку протяни – и дотронешься, когда-то было жизнью в его жизни. Но странно: все эти потуги памяти не вызывали в нем никаких чувств. Постороннее дыхание рядом значило для него не больше, нежели долетающий через распахнутое окно плеск волн, с жадным чавканьем облизывающих прибрежную гальку. Все прежнее оказалось теперь далеко и бестелесно, не более чем соседство, случайное и вчуже: минуло, минуло – уже навсегда.
Лишь однажды он все-таки встрепенулся: за стеной в комнате дочери тихо, воровато открылась дверь. «Значит, сегодня опять», – легонько и горячо все-таки кольнуло в безжизненном, как ему мнилось, сердце. Секунду-другую что-то трепетало в нем, будто некий нерв, перед тем как отмереть окончательно. Потом прошло и это. «Пусть делает, что хочет! Мне-то теперь что!»
И старик снова откинулся на подушку. Ночной мрак все мягче обволакивал ноющие виски, прохладная синяя темень блаженно просачивалась в кровь. И вот уже туманная дрема окутала истерзанный разум спасительным забытьем.
Проснувшись поутру, жена застала его уже в пальто и шляпе.
– Что такое? – сонным голосом спросила она.
Старик даже не обернулся, продолжая невозмутимо засовывать в саквояж пижаму.
– Ты же знаешь, домой еду. Я только самое необходимое возьму, остальное можете дослать.
Жена перепугалась. Что это с ним? Даже голос не узнать: холодный, твердый, и каждое слово будто сквозь зубы. Она вылетела из постели как ужаленная.
– Ты правда, что ли, уезжаешь?.. Погоди… Мы тоже едем… Я уже и Эрне сказала…
Но он только отмахнулся не глядя.
– Нет-нет… Не надо… Отдыхайте… Не хочу вам мешать…
И, не оглядываясь, потопал к двери. Там, чтобы нажать ручку, ему пришлось на миг опустить саквояж на пол. И в этот самый миг привычность движения заставила вспомнить: вот точно так же много тысяч раз он ставил на пол чемодан с образцами перед чужими дверьми, прежде чем уйти, пятясь в раболепном поклоне: «всегда к вашим услугам». Но здесь никаких больше сделок и никаких услуг не будет, так что можно и не прощаться. Не бросив ни взгляда, ни слова, он подхватил саквояж и, звонко клацнув ручкой, захлопнул дверь между собой и своей прежней жизнью.
Обе, ни мать, ни дочь, так и не поняли, что на самом деле произошло. Однако внезапная холодность и решительность отъезда их обеспокоили. Они тотчас, вдогонку, выслали ему на родину, в городок на юге Германии, торопливые письма, подробно все объясняя, пеняя на досадное недоразумение, заботливо, почти с нежностью расспрашивая, как он ехал, благополучно ли добрался, с неожиданной кротостью изъявляя готовность немедленно прервать отдых и вернуться. Он не ответил. Они написали снова, срочной почтой, они телеграфировали – ответа не было. Только из конторы пришел перевод на сумму, надобность в которой была все-таки упомянута в одном из писем, – со служебного адреса, со штемпелем фирмы, без приписки, без слова привета.
Столь необъяснимое и тягостное молчание побудило их ускорить отъезд. Они телеграфировали время прибытия, однако на вокзале их никто не встретил, да и дома никто не ждал: как объяснила прислуга, хозяин только рассеянно оставил телеграмму на столе и ушел, ни о чем не распорядившись.