Пламя Венеции - Джованни Монтанаро
– «The new Тициано!» А на фото ты красавец!
Елена потягивала свой «Олд фешен», ее волосы были собраны зеленой лентой. Тициано заказал «Май Тай», понятия не имея, что это такое. Стояло первое воскресенье сентября, лучи света отражались от канала Джудекка, словно от старинного зеркала. Они условились встретиться на набережной Дзаттере – выпить аперитив, а потом направиться к Пегги Гуггенхайм, смотреть Историческую регату.
– Дашь почитать? – попросил Тициано, и Елена протянула ему выпуск The New York Times, который листала. – Вот бы нам дали Compasso d’Oro[12], – вырвалось у него, и он сам удивился, что думает вслух. – Расскажи, что там пишут?
– «Эти сферы разных размеров элегантны и полны достоинства».
– Верно.
– «В сущности, произведения из стекла воплощают человеческую хрупкость, желание. Одни скупают их партиями и расставляют так, что ими можно любоваться, словно ночным небом, другие берут одну-две планеты и держат на столике в прихожей или на книжной полке».
– Вот это место мне нравится.
– А дальше – твое заявление!
– Так у меня же никто интервью не брал!
– «Елена Спина Торчеллан – лучший человек на свете; для меня большая честь работать с ней», – сочинила она, и оба рассмеялись.
Тициано сильно повзрослел. Ему перевалило за двадцать, подростковая худоба ушла, плечи стали шире, ноги – больше. И лицо возмужало – кожа загрубела, потемнела, из-за чего глаза стали еще ярче. Несколько месяцев назад он снял мансарду на Мурано, в двух шагах от цеха: открытые балки, окно, выходящее в небо, спальня, ванная, плита – и больше ничего. Иногда туда заглядывала Лючия – к великому удовольствию муранских сплетниц. Она раздевалась, но не до конца, а он оставлял для нее яблоки.
Помимо дома у него была лодка – санпьерота с моторчиком, пришвартованная на муранской верфи. Называется «Таджанте» – она у него до сих пор, я на ней тоже бывала, – он хотел, чтобы она рассекала волны, как ножницы, от которых она получила свое имя, рассекают стекло. Возить лед на собственном судне – об этом когда-то мечтал его отец; Тициано же лодка помогала расслабиться, избавиться от мысли, что он живет на острове среди островов.
В тот день он взял «Таджанте», чтобы произвести впечатление на Елену.
– Ну надо же было именно сегодня явиться на лодочке, Дзен, костюм же испортишь! – воскликнула она, завидев его. Ради такого случая Елена сама сводила его к портному и подарила смокинг и пару шнурованных Church’s. А запонки Тициано выдул себе из стекла.
Елена решила взять его на прием к Пегги Гуггенхайм, чтобы представить кое-кому из друзей, завести разговор о цехе, может, заключить пару сделок. Но не только поэтому. Ей просто хотелось, чтобы он был рядом, и вот на Дзаттере они заболтались: им было очень хорошо вдвоем. Однако вскоре Елена спохватилась, что они опаздывают, и встала расплатиться. Тициано такое было непривычно: с Лючией всегда платил он.
Они двинулись вдоль Дзаттере, заплутали в лабиринте крохотных калле и вынырнули перед воротами из железа и цветного стекла. «Добрый день, синьора Спина Торчеллан», – сказали девушки на входе; они ее ожидали. Переполненный сад гудел голосами десятков гостей, назойливых и праздных, и Тициано поразился этому пестрому людскому сборищу. Раскосые глаза, светлые, тонкие, унизанные кольцами пальцы, обнаженные руки, белые пиджаки, сверкающие туфли и сандалии с камнями. Елена приветствовала всех с улыбкой, в вихре поцелуев и острот. «Ты великолепна!», «Какое платье!», «А это кто? Ты ушла от Клаудио?». Знакомя людей с ним, она принимала церемонный вид: «Позвольте представить – Тициано Дзен, лучший мастер-стеклодув ближайших пятидесяти лет».
Тициано то и дело ловил себя на том, что слышит имена и видит лица, которые для него до сих пор ассоциировались только с кино, телевидением и модными журналами. И быстро сообразил: те, кого он не узнавал, были самыми могущественными людьми – политики, дельцы, продюсеры, промышленники, наследницы состояний.
Елена была внимательна, держала его рядом, старалась втянуть в разговоры.
– Видел – тут Феллини?
– Не знал, что у него такой визгливый голос.
– А как тебе Кэри Грант?
– Принял меня за официанта и стащил тарелку.
– Не узнал The new Тициано?
– Ага, как бы еще девушек у меня не отбил.
– Так ему же нравятся мужчины!
– Серьезно?
– Так говорят. Что ему нравятся еще и мужчины. А вон тех двоих видишь? – Елена кивнула на блондинку, которая шептала что-то на ухо мулатке. Это были Марина Чиконья и Флоринда Болкан. – Они вместе.
Вскоре Елену захлестнул водоворот встреч: ее постоянный адвокат – лысеющий тип с карибским загаром, – итальянский посол в Индии, парфюмерный промышленник Видаль и производитель бриллиантина Линетти, прославившиеся рекламой в Carosello. Тициано чувствовал себя не в своей тарелке; английского он не знал, тем для разговора у него, казалось, не было, и он заблудился среди картин, которыми был увешан весь дом: Шагал, Магритт. Открыл для себя Сирони.
– Желаете что-нибудь? – подходили к нему официанты, и он не отказывался. Игристое вино, которое они предлагали, было совсем не похоже на рабозо из остерий: оно играло во рту, без малейшей кислинки, и быстро ударило в голову. И хорошо, что ударило, – он расслабился и снова почувствовал в себе прежнюю дерзость. Ему рассказывали про шале в Гштаде, про палаццо на Каналассо[13], про виллу на Бренте, а он твердил, что его мансарда не уступит им всем. Потом пошел искать Елену и увидел ее – разгоряченную, навеселе; в этой толпе актрис, художниц и прочих притягательных созданий она была красивее всех.
Около семи Пегги Гуггенхайм крикнула: «Регата!» – и ринулась сквозь толпу в сопровождении двух гондольеров и вереницы собачонок. На ней было розовое платье, серьги с гигантскими бриллиантами и солнечные очки-бабочки. Она велела всем перейти на террасу – ждать участников регаты, и в суматохе Тициано с Еленой снова потеряли друг друга. Толпа прижала их к парапетам: гондолы приближались со стороны Лидо, головная группа уже поредела. Все вокруг превратилось в море красок, криков; лодки теснились вдоль каналов, а толпа скандировала: «Бепи и Чачи!», «Креа и Стелла!», «Буфало и
Ознакомительная версия. Доступно 15 из 74 стр.